Яма

— Эге, что вы знаете? Видите вот этого? — И ткнула пальцем в фотографию богатыря-усача. — Этого я заставляла плясать перед собой, иначе не ложилась с ним в постель. Господин Марчел, так его звали. Царствие ему небесное. Говорил он мне: «Дорогая, сделаю все, что пожелаешь! Гляди, пляшу, лаю, только не выгоняй меня, моя душечка, жить не могу без тебя!» — «Тогда лай!» — говорила я ему. И он лаял. Солидный человек! Были у него жена-толстуха, в дверь не лезла, и три дочки. Он убегал из дому и приходил ко мне. Чего только не носил! Конфеты, пирожные, платья! У меня остались от него серьги — рты разинете! Чудо! В те годы он за них пять тысяч лей отвалил. То были деньги! У меня в доме и умер. В моих объятиях. Страдал сердцем. Я позвала его жену, она была очень воспитанная женщина, не шумела. Вместе и похоронили его. Ах, я заговорилась, забыла спросить, госпожа Лина, что вас ко мне привело?

Вместо Лины ответила Аглая:

— Обыкновенно. Мужчины — сволочи. С недавних пор Стере от дому нос воротит. Червь какой-то грызет его…

Гадалка взяла карты, бросила на постель, дунула на них и сказала шепотом, тасуя:

Двадцать четыре братца,

Вы должны постараться,

Как старался ваш создатель,

Коль добро — добро кажите,

Коли зло — зло укажите.

Если бубновый король выпадает с пиковой дамой,

Значит, они вместе телом и душой,

Если предстоит вечерняя дорога,

С гостинцами, с любовью на сердце,

С радостью или с горем,

Все мне расскажите,

Карты мои…

Сбила карты в колоду холеной красивой рукой, перекрестила сверху и сказала:

— Положите сюда денежку…

Лина подчинилась, сняла карты левой рукой. Марица спросила:

— Какой масти ваш муж? Какие у него глаза?

— Карие…

— Ага… — Гадалка разложила карты, приговаривая: — Бубновый король падает в дороге с компанией. Вот здесь ему падают заработок и денежные подношения. Только у вас тяжесть какая-то, неприятность, словно дурная вода под сердцем, тьфу, провались! Бросьте через плечо какую-нибудь карту… ну вот, червовая дама. И не одна. Около нее еще кто-то, пиковый валет падает ей в постель. У нее, как видите, еще один сердечный друг… Король ее одаривает, а сердце червовой дамы с пиковым валетом. Он не знает…

— Кто? — сразу спросили обо женщины, всполошившись.

— Кто? Ваш муженек, госпожа Лина, кто еще? Его сердце бубновое к червовой льнет. Вот его вечерняя дорога, вот забывает о своей семье, не так ли? И когда возвращается, тоже без любви возвращается, душа не на месте! Вижу я слезу и хлопоты…

— Так… — подтвердила жена трактирщика.

— Но в конце выпадает хорошо, они ссорятся, вот гляди сюда…

Напрасно смотрела Лина, ничего не смыслила она в гаданье.

Марица собрала карты.

— Они устали, — сказала она. — Вы зайдите ко мне еще, погадаю…

Но Аглая настаивала, уговаривала Марицу:

— А вы не могли бы сделать что-нибудь? Слышала я, что умеете возвращать мужей к семье!..

Марица приложила палец к губам:

— Тс-с! О таких вещах нельзя вслух, на весь мир!

Ворожила ли Марица, не ворожила, а порвал Стере с любовницей.

Дело было так: собрался он к Войке — несколько месяцев не видел ее. В конце Гривицы он остановил обоз и зашел в лавку. Купил платья, туфли и чулки.

По дороге покрикивал на возчиков, ругал, что медленно едут. Миновали Питешти. Начинались леса. Холмы порыжели. Мелькали сады и виноградники. По пыльным дорогам тянулись возы. Ветер тряс пустые головки подсолнечника и табачные листья. Ох, как манили драгашанские тополя трактирщика! Он еще пуще погнал лошадей.

— Спешит хозяин! — переговаривались возчики. — К зазнобе летит.

Городскую заставу проехали галопом. Подъем был легким. Узкая извилистая дорога среди виноградников казалась Стере бесконечной.

Крестьяне встретили его радостно. Пахло мустом

[12]

[Муст — неперебродившее вино.]

и виноградом, который давили ногами. Войки не видно было. Он спросил, где она. Засмеялись уклончиво. Какая-то женщина осмелела:

— Нашла и она себе молоденького, чего ей ждать папашку? Он отвезет ее в Чепары к своим родителям.

Холодно стало. Ветер срывал широкие виноградные листья, сметал их в канаву. Спускалась ночь. Из-за холмов вышла Вечерняя звезда, потом Большая Медведица.

Жаль было денег, выброшенных на платья, в самый раз их выручить. Он сторговался, уплатил за вино сполна. Хотел поскорей уехать. Остался один у подвод, кипел гневом. Возчики гуляли невдалеке. Пришли и музыканты. Ему вспомнилось ее тело. Почувствовал себя старым, лишним.

Раздались звуки кобзы и пение. Захотелось напиться. Возчики сидели у подвала и чокались кружками. Потребовал и он вина, жадно выпил. Спросил еще и еще, пока не ощутил, как тепло расходится по всем жилам.

Подозвал музыкантов. Всю ночь цыгане играли ему «на ушко», под сурдинку, и все зря. Не смог забыться. К утру у него была ясная голова, а сердце в тисках. Нагрузил бочки на подводы, поругался с возчиками, которые норовили еще остаться…

По дороге, спускаясь с холмов, он признался себе, что ушла его молодость. И вдруг внизу, у Драгашанской заставы, кого послал господь ему навстречу? Войку. Она быстро-быстро шла в гору. Лицом округлилась, разрумянилась, пряди волос слиплись на лбу.

Стере соскочил на землю. Крикнул возчикам, чтоб ждали его на окраине. Войка растерянно остановилась.

— Это правда? — спросил он.

Она в смятении опустила глаза. На шее монисто, а в ушах поблескивали серебряные серьги — его подарок.

— Уезжаешь в Чепары?

— Да, еду, — ответила еле слышно.

— Почему не дождалась меня? — спросил Стере со страхом и яростью в голосе.

Помялась Войка, потом взглянула на него:

— Ты, папаша, сегодня здесь, завтра там, а мне нужен мужик на каждый день…

Оскорбился трактирщик и сплюнул в пыль:

— Шлюха! Отдай монисто и серьги, от меня ведь!

Не успела она ответить, как он сорвал с нее монисто. Войка тупо глядела на него. Дикари, и те не отнимают дареного! Стере подобрал рассыпавшиеся бляшки, выпрямился и крикнул:

— И серьги!

Она хотела отцепить их, но он ждать не стал. И рванул серьгу, разорвав мочку уха. Все это было ему ни к чему, но и ей не хотел оставить. И, ругаясь, пошел вслед за возчиками.

Войка осталась на дороге, ощупывая мочку. По шее стекала тоненькая струйка крови, как ленточка.