Яма

СТЕРЕ

В сумерки рабочие возвращались с фабрики. Жены, все как одна, стояли у ворот. Тогда же возвращались каменщики и мастеровые. Отдавали женам свои пилы и кельни и входили во двор под лай собак. Женщины приносили тазы с водой. Мужья первым делом разувались и мыли свои натруженные ноги. Над Куцаридой спускалась дымка, как одуванчиковый пух. Запах горячей мамалыги распространялся по всей магале. В лавках зажигались огни. Ребятишек посылали за цуйкой. Женщины вываливали мамалыгу из круглых казанков на низкие трехногие столики. Водка была мутной, и после нее пекло в горле. Каменщики жевали медленно, устало. Кислые щи, горячие и смачные, щекотали нутро. К ногам ластились псы в ожидании костей. Это был святой час ужина. Слышались ленивые вечерние выкрики петухов.

Спиридон разбивал луковицу огромным черным кулаком, глубоко вздыхал, с любовью глядел на маленьких ребятишек, спрашивал про Ене, затем принимался за еду.

Рядом Гошнете, отложив свои колодки, разрезал помидоры сапожным ножом и откусывал хлеб. Марица звала Оприку. Сорванец не отвечал. Она ждала несколько секунд и, лишь услышав шлепанье его босых ног, садилась за стол. От соседей несло чесночным соусом. Вокруг зажженных ламп роились комары. Старухи махали грязными кухонными полотенцами, отгоняли мошкару. Из заведения Стере доносилось пение посетителей.

Осенью трактирщик привозил белое, с морковным привкусом вино. Никто не мог усидеть дома. В субботу вечером рабочие получали жалованье. Тот, кто по дороге не завернул к Стере, сразу после ужина быстро подвязывал тесемки, надевал чувяки и спешил в трактир, чтобы другие не обогнали.

Дома жены вытаскивали из сарая большие корыта для стирки белья, наливали горячую воду и мыли детям головы. Помазав им пупки постным маслом, заворачивали ребят в грубошерстные одеяла, заставляли молиться и целовать края икон в деревянных окладах, где кишели клопы. Затем стелили заплатанные простыни, взбивали подушки, выливали из ведер помои и, наконец, освобождались. Надевали белые платья и коричневые хлопчатобумажные чулки. Волосы смазывали керосином и подвязывали красными лентами. Красивы в субботу вечером жены рабочих — глаза слегка покраснели от мыла, а руки чисты и белы, как яичный белок.

Дети быстро засыпали, и жены отправлялись на поиски мужей, находя кого в парикмахерской, кого в трактире. Тилика в субботу разрывался — стриглись все мужчины магалы. Он взял себе в помощь ученика и двух подмастерьев, но те увлеклись мандолиной, работали с прохладцей. И это сердило цирюльника, потому что, как он говорил, мандолина мандолиной, а работа работой.

Жены заглядывали в запотевшие окна цирюльни и, если мужей там не было, шли к трактиру Стере и в темноте караулили их. Мужья горланили песни, горячились. Вспыхивали от любого пустяка. И тогда лупили жен. Наматывали на руку косы своих цыганок, молотили их кулачищами, ногами топтали. Стон стоял по всей магале. Вопила жена Гюлы, выла жена Шандора. Черти вселялись и в Матея. Он переворачивал вверх ногами весь дом.

К утру мирились. По воскресеньям мужья выводили жен на прогулку, навещали родню. Женщины надевали зеленые ситцевые платья в горошек и туфли на высоких деревянных каблуках с кожаными шнурками. Длинные рукава скрывали вчерашние синяки. Жены гордо вышагивали рядом с хмурыми, молчаливыми мастеровыми, которые чувствовали себя неловко оттого, что коробились их короткие, плохо отутюженные пиджаки и жали остроносые ботинки, надеваемые только по праздникам. От всего этого у отцов семейств опять пробуждалась жажда. Косо поглядывали на жен — они их и били, они и любили.

Держась за руки, вместе с детишками пересекали Гривицу, разглядывали витрины. Огибали депо и направлялись в те кварталы, где жили их посаженые или крестные. Там за беседой и заставала их ночь. Взопревшие от духоты, размякшие, с расстегнутыми воротниками, вздыхали напоследок и собирались домой. Утром в понедельник вскакивали засветло и отправлялись на работу, так и не отдохнув.

Глядишь, то у одного, то у другого пацаны становились парнями. Женили их. И дочки невестились. Платья вдруг оказывались короткими — зимой коленки мерзли. Девушки носили каменщикам еду на стройку. И парни подстерегали их за горами песка. Шикали:

— Тс-с, милашка!

Те словно оглохли.

— Эй, мамина дочка! Поди сюда, красотка! — И норовили облапать. Они — ни в какую. Убегали.

— Скатертью дорога! — сплевывали вслед им кавалеры.

Как подрастали девки, сами выходили на дорогу, ждали работяг, толкались, хихикали, заигрывали. Шутки шутками, а порою являлась какая-нибудь домой вся в крови. Пряталась, чтоб никто не видел. Тайком отмывалась и ложилась в постель.

Но от своего не отступала.

Отцы частенько ходили по пятам за своими дочками, крыли их на чем свет стоит:

— Под хвостом печет? Вот я тебе всыплю!

— Убью, если еще раз поймаю! Мужика учуяла?

— Сучка! Вся в мать!

Ни одна не миновала побоев. У мастеровых тяжелые руки. Били так, словно гвозди в стену вгоняли.

С наступлением весны гудела вся магала. Кровь играла у девок. Они сбрасывали толстую зимнюю одежду, молодые груди топорщили их ситцевые блузки. Подрастали одна за другой. Ноги становились длинными, как у аистов, какая нагуливала живот, ту соседи с трудом спасали от родительского гнева. Работяги били, не шутили! Отцы напрасно старались держать дочерей в страхе божьем. Целые дни на работе, разве усмотришь?

Лет с семи детишек брали с собой на работу.

— Мой попом не станет, — говорил Цулук, — пусть привыкает класть кирпичи.

Многие рассуждали так же. В школу посылали только из страха перед учителями, но через год-другой брали ребят на стройку.

— Брось книжки! Поработай с раствором!

Там они и росли. Среди рабочих и цыганок. Спали рядом со старшими и во всем подражали им. Ругались матерно, мигом перенимая словечки взрослых. Просыпались по ночам и видели цыганок голышом в объятиях мужей. К тринадцати годам заглядывали под юбки сестренкам. Просвещали младших:

— Это у тебя что?

— Пупок!

— А это?

— Стыдно…

— Говори, паршивка!

— Не скажу…

— Говори, не то прибью.

— Это…

— Молодец! — хором смеялись каменщики.

— А у мамки что?

— Ну-у-у…

— Отвечай, паршивка!

— Это…

И опять хохот. Дети учились курить махорку.

— Так веселей, — говорили они.

В четырнадцать лет были худющие, росли плохо. Ждала их чахотка. Многие умирали, такая была жизнь.