Яма

— Бери, Оборвыш, невесту, а я разделаюсь с Хозяином!

И вскочил на подножку экипажа. Жена Прапоржику пыталась стать между ними. С ходу пинком вор свалил ее на землю. Бозонча отпрянул. Оба вора на какой-то миг встретились глазами.

— Все, Бозонча? — спросил молодой.

Его зеленые глаза пронзили того раньше ножа. Старый вор размахнулся, чтоб ударить первым, но Параскив ухватил его за руку и вывернул ее. Хозяин уронил кинжал. Закатил глаза, крикнул:

— На помощь!

Санду не шевельнулся. Стоял, будто пригвоздили его к месту.

Хозяин обмер. Молодой вор словно хотел испепелить его взглядом, полным лютой ненависти. С одного удара нашел его сердце. Красная горячая кровь хлынула на тонкие руки Параскива. Бозонча свалился на мягкое сиденье, задыхаясь и хрипя.

В это время Георге сбросил кучера с козел, оттолкнул Прапоржику, схватил Дидину и поволок ее по слякоти к экипажу, где сидел Санду.

— Эй, ты, поедешь с нами? — спросил наводчик.

— Да, у нас теперь новый хозяин…

— Тогда помоги отвести ее в машину, мы приехали на такси, давай скорее!

Кругом собирался народ, налетчики едва успели вскочить в машину и улизнуть.

Напрасно филаретские воры ждали у церкви. Свадебный кортеж так и не прибыл. Посаженые вернулись в дом невесты и сказали музыкантам, чтоб те не играли. Пропала гулянка, невесту украли и зарезали жениха.

В экипаже Прапоржику разорвал рубашку Хозяина, чтоб осмотреть рану. Бозонча уже посинел. Дотянул лишь до ворот полюбовницы. Пробормотал:

— Похороните меня с музыкой…

Он истекал кровью, глаза помутнели. Успел только увидеть небо, белое, как подсиненное белье, и шелковицы, облепленные драчливыми воробьями.

Посаженый рыдал у него на плече и сжимал холодеющую руку:

— Не умирай, друг! Не умирай, сегодня же твоя свадьба!..

И вместо свадебной фаты соседи вывесили на воротах Дидины черную тряпицу, хлопающую на ветру.

До вечера они колесили за городом, чтоб полиция потеряла их след, и, когда основательно стемнело, спустились в яму, в укромное местечко; уплатили шоферу, своему парню. Георге развел костер, и Параскив отдал цыганку ворам, как обещал. Сперва Санду Счастливчику, потому что была она его и он все еще сохнет по ней, потом подручным, нанятым стариком, и самому Георге, если у того сил еще хватит.

Плакала Дидина, отданная на поругание, но Параскив был неумолим. Продала она его. Напрасно она кричала:

— Не отдавай меня, сердце мое, я твоя теперь!

Он курил, слушая ее стоны и скрывая, что хочет ее, ведь любил же, но должен был наказать за то, что не пришла, когда звал, и выдала его Хозяину.

Свадебное платье превратилось в тряпку.

В ту ночь Параскив потребовал у воров клятвы. Он воткнул в землю нож, которым уложил Бозончу, и сказал:

— С сегодняшнего дня я старший над вами! Кто подымется против меня, от моей руки и погибнет! Это я вам говорю! Будете слушаться меня и в счастье и в беде, и, что добудем, разделю на всех. Поровну каждому! Понятно?

Слушали его со страхом. Пламя костра освещало худое лицо, он сверлил их взглядом, выворачивал душу. Признали воры новую силу.

Дидина все еще ревела, расправляя изорванное грязное платье.

— А ты, — рявкнул Параскив, — если еще продашь меня, знаешь, что тебя ждет!

Воры загоготали. Только Санду думал, что все еще его держит за душу эта горемычная бабенка, которую у него увели. Тайком протянул руку и погладил ее.

Она гадливо оттолкнула его пальцы. Ее тело сводило от боли, гудела голова. Теперь конец ее покою, придется идти за Параскивом и на жизнь и на смерть, быть его рабой…

Соседки вызвали полицию, прибыли комиссары расследовать, как убили Бозончу, и отвезли его в морг вместе с Нику Шкурой. Там их раздели, произвели вскрытие, допустили студентов поупражняться и выдали трупы обратно. Прапоржику похоронил обоих по первому разряду. Потратил уйму денег на катафалк и на оркестр.

— Не играли на его свадьбе, так хоть сейчас сыграйте, на похоронах…

Рыдал Митика Чолан:

— Какой души был человек! Сколько на нас потратил и как гулял…

Плакали и Думитру и Някшу. Только Ангел сдерживался.

Через три дня катафалк отвез убитых на кладбище. Позади шли все воры с Мандравелы и Филарета. Они принесли цветы и были одеты, как приличные господа. Снова собралась толпа зевак. Глазели и стар и млад, как тогда, на свадьбе…

Над окраиной Кацавей плыл запах цветущей акации, а в садах пышно распускались белые и алые цветы, покачиваясь под легким дуновением апрельского ветерка.

За процессией шли музыканты и играли любимые песни Бозончи:

Над черною шалью

Рыдаю в печали,

Ох, мама моя!

Любовью забытый,

Плитою прикрытый,

Ох, мама моя!

Лежу я под сводом

И все год за годом

Жду милой прихода,

Ох, мама моя!

Всю дорогу заливались воры слезами. Цыгане отбивали быстрый такт. Где же он, Хозяин, где Оака, чтоб плясать вприсядку с Нику Шкурой?

На кладбище священник отслужил панихиду, опустили гробы в могилы. Посаженый держался руками за крест над Бозончей и рыдал:

— Умер, кореш, умер!..

Плакали и потаскушки, пришедшие ради Нику, его полюбовницы с магалы, плакали и крестники Прапоржику, когда на крышки гробов посыпались комья земли.

Посаженый раздал мелкую монету набежавшей ребятне, уплатил могильщикам и поехал с женою домой.

О покойниках больше не говорили.