Яма

— Паршивцем стал, хочет обойти Хозяина…

А сами подумывали, что пошли бы за Параскивом, тем более что обещает все делить поровну, но было вроде не по душе, чтоб заправлял ими желторотый. Поднадоел им и Хозяин, постарел он и сдал, потерял вкус к работе. С некоторых пор целые дни проводил взаперти с полюбовницей. Без него как без головы. Застой. Недоставало и Оборвыша, без наводки скучно жилось. Сделали сами пару налетов, вышло слабо. Одна косая, два-три бамбера, гроши, да и только! Легавые же ходили по пятам… А к весне что взбрело Хозяину? Он, дескать, женится на Дидине и закатит свадьбу всем на удивление.

Шушукались:

— Ума решился напоследок. Цыганка из него веревки вьет…

Дошло и до Параскива. Словно кто-то иглой проткнул ему сердце. Он не забыл ее. И позвал Георге:

— Пойдешь к ней, Оборвыш…

— Зашибет Бозонча!

— Молчать, не то пристукну! Разбейся в лепешку, но повстречайся с ней. Скажи, если затеет свадьбу с Бозончей, приду и умыкну ее. Короче, пусть топает за тобой ко мне, пусть бросит его…

Пошел старик. Караулил дня два, пока не ушел из дому Бозонча. Натерпелся страху: ведь если б учуял хозяин — несдобровать…

Пулей подлетел к дверям:

— Дидина!

Цыганка открыла.

— Кто там?

— Я, Георге.

— Чего тебе?

— Параскив послал меня…

Душа в ней запела, но она и виду не подала:

— Ну и что?

— Говорит, бросай Бозончу, свадьбе не бывать.

Цыганка тряхнула волосами, зазвенела серьгами:

— А что прикажешь делать?

— Иди со мной. Иначе силой уведет тебя и будет хуже…

Ах, так бы и сиганула за Оборвышем, да уж больно бита была! Кроме того, откуда ей знать, кто сильнее? Не раз вспоминала ночь их любви, и ее сушила тоска по молодому телу Параскива. С ним-то хорошо, а этот хочет женой величать. Какая баба откажется от венца? Параскив не поведет ее в церковь, зачем же упускать свое счастье? Хозяин с той поры, как поймал ее с новичком, словно наново приворожился. Не знал, чем угодить ей. И она пожала плечами, глядя во двор. Старик торопил:

— Что ему сказать?

— Я знаю? Я в руках Хозяина, ничего не поделаешь! Пусть крадет меня, если сможет…

Георге насупился. В душу закралось подозрение.

— Дидина, ты тогда ночью продала Параскива?

Замахала руками Дидина, стала клясться:

— Убей меня бог, если это правда! Он с ума сошел!

— Не сошел он с ума, знает, что говорит. Я ухожу, не пожалей!

И оставил ее в растерянности и страхе. Как услышал вор ответ, так и вспыхнула в его глазах старая злость.

— Я выкраду ее, — сказал он сообщнику, — и научу уму-разуму…

И стал ждать в яме свадьбы Бозончи.

Бозонча принялся за дело. Требовались немалые деньги для праздника, и он стал грабить, как в молодости. Захватил Обор, прочесал его вдоль и поперек, крал волов, врывался в купеческие дома, потрошил их вместе с Санду и Нику, которые воскресли, видя, что очнулся Хозяин и есть дело.

Набрав нужную сумму, он вытащил и золотые, припрятанные после одного мокрого дела, и все пустил в ход. Купил Дидине дорогие платья, нанял двенадцать музыкантов, коляски, сшил себе свадебный костюм, весь дом невесты украсил, а во дворе установил бочки с вином, длинные столы и разослал приглашения всем ворам с Гранта и Мандравелы, грабителям и взломщикам с вокзала Филарет, чтобы приходили все, стар и млад, на его свадьбу.

В то воскресенье с утра шел дождь. Соседки помогли цыганке убрать со двора вещи. Ливень был сильный и теплый, затем вышло солнце, и снова расставили под деревьями столы и стулья. В доме женщины готовили невесту. Бозонча путался под ногами без дела. Он щеголял в черном костюме и без конца наставлял музыкантов, как и что играть, как приветствовать гостей. Веселый, нетерпеливый, он посматривал, как портнихи подгоняют платье невесте, и все больше восторгался цыганкой.

Дидина с беспокойством смотрела в зеркало. У нее было тяжело на сердце, и она все думала о последних словах Оборвыша. Ей очень хотелось, чтобы ничего не случилось, чтобы Хозяин спокойно отвел ее в церковь, чтоб поп их обвенчал и все видели, что она отныне мужняя жена в своем доме.

Когда настало время ехать в церковь, она вышла в белом платье, с фатой на голове, такая распрекрасная, что радовались и музыканты, глядя на нее. Бедный Санду, он стоял у ворот и пожирал ее глазами.

Сели в экипажи. Впереди с невестой посаженый, некий Прапоржику. Друг Бозончи, он когда-то в молодости тоже промышлял воровством. Нынче стал солидным человеком, денежным. За ними — Бозонча с женой посаженого. В третьем экипаже ехали Санду Счастливчик и Нику Шкура, нарядные, выбритые и чуть навеселе — для настроения. Лошади с трудом тянули по грязи, и Бозонча кричал кучерам:

— Веселей, я спешу!

Дидина съежилась на мягком сиденье и тревожно смотрела по сторонам. Посаженый говорил ей:

— Что, страшно? Ну, тебе же не шестнадцать лет, и ты уже повалялась с ним в постели…

В небе весело сверкало солнце, в листве чирикали воробьи. Вся окраина вышла к воротам поглядеть на цыганку.

Бозонча подумал о том, что оставшемуся в доме Митике Чолану нужно следить в оба за музыкантами, чтоб не свистнули чего, у них руки длинные.

Он едва мог дождаться той минуты, когда выйдет из экипажа у церкви под руку с красавицей невестой при всем честном народе.

Когда экипажи выезжали с окраины Кацавей там, где делают круг трамваи и начинается каменная мостовая, навстречу им вышли Параскив с Георге, за ними несколько громил, нанятых стариком. Те только что отбыли срок, и руки у них чесались. Каждый наметил себе по экипажу. Достали ножи.

Параскив крикнул Санду и Нику Шкуре:

— Эй, братва, я пришел отдать вам невесту. Вам она первым достанется, если не будете мешать. Хочу пощекотать сердце этого старого дурака, жениха…

Бозонча вскочил, бледный, взбешенный. Нащупал кинжал под нарядным костюмом. Застыли на месте и извозчики и воры. Дидина окаменела в объятиях посаженого, знала она, что ее ждет. Параскив словно вырос до неба, стоя на земляном валу у обочины. На ногах у него были красные туфли с белой каемкой и кожаными шнурками — знак того, что теперь он никому не подчиняется. За одно это его должен был убить Хозяин.

Молодой вор бросился к экипажам.

Один лишь Нику Шкура соскочил на землю наперерез Параскиву. Не успел он и рукой взмахнуть, как вор, улыбаясь, пырнул его. Увидев кровь на мостовой, Параскив свистнул остальным, чтоб торопились. Толпа соберется, нельзя терять времени. Он крикнул Георге: