Яма

Был у слободских трудяг и свой особый день — суббота, когда можно погулять, потрясти мошной, петь и пить вволю. Чувствовали себя королями! В четыре пополудни бросали инструмент, умывались, надевали латаные рубашки и собирались под строительными лесами в ожидании денег, которые выдавали мастера. Приятно шелестели голубые бумажки и хорошо пахли. Они складывали их, прятали по карманам. Заходили в парикмахерскую, брились и — прямиком в кабак. Пили цуйку вместе с подростками. Море им было по колено!

Мимо трактира проходили девки. Размалеванные, с красными губами, надушенные одеколоном. Шли танцевать на Гривицу или на Тарапаны. Выряжались в самое лучшее, что у них было. В ушах серьги, на шее бусы. Чтобы нравиться парням.

Рабочие подзывали их, стоя в дверях с рюмками.

— Эй, рыбка, куда плывешь?

— Эй, мартышка, поди сюда, разопьем рюмочку!

— Фира, гляди, у тебя чулки сползли…

Девки не оборачивались, спеша на зов скрипок. По всей окраине гремели граммофоны, и допоздна теплилась радость последнего дня недели, субботы…

Только Стере со своими подручными не отдыхал до самого понедельника. От посетителей отбоя не было — так разрослась магала. Даже с помощниками не поспевал, взял еще одного. Приходилось следить в оба, чтобы кто-нибудь не надул — того и гляди, норовят улизнуть, не расплатившись.

А у Лины сверх всех хлопот еще и забота о ребенке, ни на минуту не оставишь, уже начал ходить и лопотать. «Скоро, — думал Стере, — подойдет срок и ему идти в школу!»

Можно было бы закрыть заведение пораньше, но как заставишь себя отказаться от денег, которые прямо в руки плывут? За два года он пристроил позади корчмы дровяной склад, зимой продавал горемыкам дрова, и отсюда тоже перепадала копейка.

Росла округа, росла в нем и неуемная жажда наживы. Вспоминал слова своего хозяина: «Стере, пусть гуляют другие, твое время придет! Когда накопишь столько денег, что и не сосчитать, тогда все тебе будет дозволено!»

Деньги идут к деньгам, если им помогаешь. Он уже не выходил с женой на прогулку. В праздник ли, в будни — Лина в доме или за стойкой. А он все больше в бегах. То за дровами, то за вином. Крутил-вертел тысячами, как спичками. С долгами давно рассчитался. Откладывал из дохода, чтобы купить торговое место на Гривице. Но до этого было еще далеко! Стал подливать воду в вино, когда напивались простофили. Им-то что? Считаться с ними — дома не построить! Он и шкуру содрал бы с завсегдатаев, лишь бы шли денежки, ведь без пятидесяти тысяч ему не выбраться из Куцариды!

Зимой он поливал дрова водой из шланга, чтоб намерзла ледяная корка и весу им прибавляла. И не стеснялся — вместо ста килограммов давал девяносто. Женщины проклинали его, он слышал это, но и ухом не вел. Ночью, закрыв ставни, подсчитывал выручку. И словно червь точил его сердце. Будь его заведение в другом месте, он заработал бы в три раза больше! Созрел у него план, которым не делился даже с женой. Если бы нашел то, что хотел, загнал бы и дом и участок, покрыл бы все расходы, ибо участки на Куцариде подорожали, особенно с той поры, как примария проложила каменные мостовые и протянула трамвайную линию до заставы Констанцы и до лавок на Тарапанах. Город теснил окраины. Быстро воздвигались кирпичные здания, и на сырых еще стенах появлялись новые вывески.

Нельзя сказать, что всем одинаково везло. Бывало, месяцами каменщики сидели без работы, тогда и у трактирщика не шли дела. Некоторые домовладельцы прогорали, оставив стены неоштукатуренными. А на Филантропийской окраине позакрывалось несколько лавок.

В прошлом октябре над Куцаридой разразилась небывалая гроза — потоп вселенский.

Наводнение… К полудню побелело все небо. На горизонте собирались тучи, громоздились одна на другую. Затем сорвался ветер. До самого корня сотрясались айвовые деревья в садах. Женщины суматошно бегали по дворам, собирая развешанное белье. Буря срывала его вместе с веревками. Марица затеяла потасовку с соседкой, белье которой перемешалось с ее бельем.

На пустыре был скошен бурьян. Сухая и твердая земля стонала под порывами ветра. Над желтыми обрывами ямы молнии бороздили небо. Вдруг ветер утих. Настала тишина. Неподвижно застыли даже былинки. Темное небо спустилось совсем низко. Издалека глухо прогремел гром. Пахнуло сыростью надвигающегося ливня.

Трактирщик навесил ставни и зажег лампы. Тяжелые и крупные капли, словно град, забарабанили по крышам. Резко похолодало. Разверзлись хляби небесные. Потоп обрушился на окраину. Женщины зажгли лампады перед иконами.

— Господи, матерь божья! Спаси нас! — молились они.

Сначала вздулись канавы. Под окнами клокотали потоки. Дорога к рампе превратилась в сплошное черное месиво. Со стороны железнодорожной свалки струились желтые змеи мусора. Ливень смывал все. Сносил заборы и камни и катил их под гору. Плавня росла и клокотала. Потоки воды раздавались вширь, лизали глиняные стены, валили сараи. Тяжелые водяные валы ломали тонкие жерди. Вода поднялась до уровня узких окон, проникала под подоконники и заливала глиняные полы комнат. Женщины, плача, подымали вещи на кровати, на стулья, брали младенцев на руки. У Марицы унесло ковровые дорожки, у Матея поток подхватил сапожный шкаф. Мастер в одних подштанниках вместе с Петром кинулся с шестами за ним. Сапожник едва успел подобрать обувь клиентов. Ливень унес его колодки, и они, крутясь, поплыли к рампе.

Наконец стихия угомонилась. Дождь еще шел, но уже вяло, как бы нехотя. С цементных ступенек дома глядел Стере на магалу, утопающую в грязно-желтом потоке. Вода достигала окон его погреба. Ребятня пыталась вытащить собачьи конуры, снесенные в канавы.

Вода спадала, оставляя черную липкую слякоть. На улицы высыпал народ, стар и млад торопились поправить разрушенное. Возились до ночи. У Кирики обвалилась стена. Его дочки собирали кирпичи, стараясь приладить их на место. У Спиридона поток разнес сарай, а у соседей выпали оконные рамы.

Трактирщик заметил, что вода просочилась в погреб — бочки покачивались в черной жиже. Кликнул жену и подручных. До утра вычерпывали, они ведрами воду. Выбились из сил. Стере громко кричал и ругался, подгоняя остальных. С грехом пополам установили на место тяжелые бочки с вином.

Вино доставило ему хлопот. Бочки расшатались. Пришлось конопатить их заново. И все зря. Вино зацвело и прокисло. Посетители воротили носы и морщились.

Заплесневели и стены. Он позвал рабочих, чтоб просмолить кладку, вывести сырость.