Яма

— А ну, сыграйте «Периницу», чтоб и нам почмокать невесту! Что скажешь, женишок?

А что Стере? Он смеялся:

— Целуйте, чего там, да поскорей, не то уведу ее к себе.

Музыканты оживились. Завертелась хора. Вел ее посаженый отец, прищелкивая пальцами, за ним тесть и гости, соседи и родня. Магала дрожала от выкриков и гиканья. У ворот стояли те, кто не был зван на свадьбу, переговаривались, подталкивали друг друга локтями. Невесту приподняли и внесли с пением в круг:

Кто танцует периницу,

Тот целуется с девицей.

Девушка как в забытьи переходила из рук в руки, к ее лицу склонялись жесткие щеки, щекотали чьи-то усы. Лину будто захватило водоворотом. Сладкое головокружение тяжелило веки. Она видела двор, фруктовые деревья и пьяных гостей, яростно танцующих вокруг нее, и багрового, разгоряченного вином жениха, и своего отца при галстуке, широком, свисающем до самого живота, туго обтянутого кожаным поясом. Все — белый, вертящийся круг…

Пекарь обошел женщин, держа наготове подушечку, и приплясывал в такт музыке. В конце концов выбрал невесту. Она наклонилась и подставила ему щеку.

— Нет, — отмахнулся посаженый отец, — только губы!

Вокруг шум, смех. Лина стиснула зубы, посаженый жадно припал к ее губам. От него разило водкой. Девушка подняла подушку с земли и, потрясенная, стала озираться, не зная, как выскользнуть из дикой хоры. Аглая показала ей рукой на Стере. Жених не спускал с нее глаз. Невеста приблизилась к нему и встала на колено. Он взял ее под руки, Лина опустила голову ему на плечо. Корчмарь что-то пробормотал и обнял девушку.

Музыканты сменили мелодию. С влажных от росы деревьев повеяло утренней прохладой. Закукарекали петухи. Тесть поманил цыган пальцем:

— Эй, сыграйте и мне, для души…

Аккордеонист раздул мехи и прислушался к такту цимбал. Не переставая играть, скрипач запел совсем тихо, а потом все громче, набирая силу:

Как тростинка, ты стройна,

Красотой своей пьяна,

Губы — сладкая зараза,

Очи черные для сглаза,

Ну а брови для обмана,

Для любови, для дурмана.

Словно бальзам на душу бочара пролили. Старик здорово набрался водки. К нему подсел пекарь и заказал цыганам «Если день…».

Певец хорошо знал слабинку посаженого. На многих свадьбах довелось им вместе побывать. Начал он приглушенным, задушевным голосом:

Если день, то нету ночи,

Если ночь, то нету дня,

Меня любят черны очи,

Нету денег у меня.

Без любимой жить нет мочи,

Без бутылки нет огня.

За вино, за черны очи

Я в залог отдам коня.

Тесть вздыхал, припоминая молодость. Смотрел сквозь стакан на свою старую жену и мечтал напиться вусмерть. Играть-то музыканты играли, а взгляд их был пригвожден к жаркому. В горле у них пересохло, потому что пекарь не давал им спуску.

— А ну-ка, спойте «Лист зеленый, лист примятый».

Куда музыкантам деваться! Не сердить же пекаря на свадьбе, где он верховодил. Играл аккордеонист, играл цимбалист, а певец знай себе пел:

Лист зеленый, лист примятый,

Вижу, ласточки над хатой

Стайкою летят крылатой.

То не ласточки над хатой —

Это те, кого любил

Я, когда я молод был…

Как только закончилась песня, Аглая усадила музыкантов за стол, с трудом оттеснив посаженого. Цыгане повеселели. Они принялись проворно жевать гуся, основательно запивая его вином. Родичи бочара заорали на них:

— Ишь ты, жрут, жуки навозные! А ну, играйте, не то отдубасим палками!

К счастью, пекарю захотелось взять слово. Он встал с салфеткой, заткнутой за воротник, подкрутил пальцами усы, оглядел сотрапезников, оторвал их от разговоров, как это он один умел делать.

— Высокочтимое общество! — произнес пекарь.

Гости так и застыли с вилками в руках. Родственники тестя тоже перестали жевать. Посаженый отец улыбнулся:

— Перед нами молодые люди. Когда я говорю «молодые», я думаю, так сказать, и о нас, ибо и мы были такими, как они. Их, значит, соединяют сегодня обручальные кольца, соединяют в тесной любви и на всю жизнь…

Стере подвинулся к невесте, обнял ее рукой за плечи и, довольный, слушал посаженого. У Аглаи на глаза навернулись слезы. Она шепнула Григоре, у которого бог забыл бутылку в руках:

— Помогла им пресвятая дева…

Музыканты пощипали струны и быстро сыграли «Многая лета».

— …Любовь, дети мои, — обратился пекарь к жениху и невесте, — это… это, словом, тесто, из которого выходит много хлебов, так сказать, — дети, которых вы родите и будете растить, а потом увидите, как мы видим вас сегодня, в день святого таинства, о котором говорил батюшка в церкви, в час, когда соединяется кровь…

Гости захлопали в ладоши, подняли стаканы. Бочар сказал посаженой матери:

— Ловко у него выходит!

— Уж он такой! — пропыхтела она, покраснев от удовольствия.

Оратор поднял стакан, не торопясь выпил, поблагодарил за аплодисменты и снова начал:

— Высокочтимые гости! Перед нами сидит, — и он указал на Лину, неожиданно разрыдавшуюся от стыда, — дочь почтенных родителей! Кто не знает Марина Рошиоару? Осмелится ли кто-нибудь сказать про него дурное слово? Нет! Верно?

— Верно! — выкрикнули гости хором.

Тесть, счастливый, склонил седую голову.

— …Наш Марин — гордость квартала! Мы знаем, сколько он трудился, — продолжал посаженый отец, — и чего достиг, чтобы сидеть здесь, вместе с нами, рядом со своей дочкой, которая сегодня покинет его и уйдет в мужнин дом. Да поможет ей бог!

Теща прослезилась и запричитала, уткнувшись в плечо Аглаи:

— Покидает меня доченька, уводит ее чужой человек!

— Да перестань ты, люди смотрят!

Посаженый не унимался:

— Ибо, сограждане! Кто эта девушка? Цветок семьи Марина! А кто жених, что пирует с вами? Кто, словом, эти молодые, которые познакомились в этом доме, поладили, полюбили друг друга?

Невеста плакала навзрыд не таясь.

— …Спросите. И я вам отвечу…

Посаженый вдохновенно подался вперед, оперся ладонями о стол и, пристально вглядываясь в каждого из сидящих, заговорил быстрей, упиваясь собой.

Воспев Лину, он взмахнул в воздухе рукой, сомкнул на миг уста и продолжал:

— Девушку вы знаете, а вот жених кто?

Он отхлебнул вина из стакана и, сам себе дивясь, произнес:

— Кто он? Рядовой человек, некто или, может, избранник нашего любимого друга, самый что ни на есть подходящий?