Яма

Нащупал рукой шнур. Все уставились в горловину ящика. И замерли. Что-то щелкнуло. Фотограф закивал, благодаря. Все. Карточки будут готовы через восемь дней. Пекарь заплатил, и все снова сели в экипажи.

Вечерело. От распустившихся деревьев пахло свежей молодой листвой. Кони цокали по булыжной мостовой. Извозчик разгонял толпу, теснившуюся на дороге, криком «посторонись!». Это был пестрый люд: бабы в ситцевых платьях — красных, голубых, зеленых; солдаты в одежде цвета хаки, торговцы в костюмах из добротной ткани, в жестких шляпах, с тростью в руках; олтяне, с гиканьем увивающиеся вокруг крепких белозубых девок, одетых по-крестьянски, — все смеялись и веселились, потому что был воскресный день.

Лина почувствовала на себе любопытные взгляды и прижалась к сильному плечу Стере. Экипажи свернули к магале, где жили железнодорожники. Соседи всем скопом ждали молодых у ворот. Музыканты играли свадебный туш «Добро пожаловать». Аглая горячила музыкантов:

— Давай! Веселей! Так! Так!

Кони остановились. Толпа ринулась к экипажам — поглядеть.

И, выходя, молодая увидела Николае. Он прятался за спинами баб. Взгляд у него был печальный, суровые складки залегли у рта, будто старше стал. Он показался ей очень красивым, и она чуть не разревелась.

Посаженый взял ее за руку, повел во двор к музыкантам. Начался танец. Двор сотрясался от гула. Бочар позвал на свадьбу всех родственников из Обора с детьми, женами — людей, сразу видать, цепких. Все как один мастера, бывалые застольники, разряженные в пух и прах, на ногах сапоги, лица красные, налитые: тронь — лопнут. Тут и крестный Таке, гора-человек, слегка косоглазый, со своей плюгавой рыжеволосой женой, любительницей выпить; и свояк Василе, колесник, тоже здоровенный детина, вдовец с двумя детьми, и Гицэ Былку, седой мрачный старик, который зло и без устали осушал кружки, тут и его жена, крестная Смаранда — с виду молчунья, а глазищи так и бегают по сторонам; и наконец, старая родня тещи — Кристя, мужик в силе, сквернослов, крепко и въедливо пьющий.

Ходили вприсядку с бутылками в руках. Вертелись, сталкивались коленями, выкрикивали здоровье посаженым и осушали стопку за стопкой, чтобы нагулять отвагу перед едой.

Женщины вместе с тещей готовились к пиру. Принесли лампы, повесили их на деревьях, сдвинули и связали столы, расстелили скатерти. Стульев было — не сосчитать. Стере прикатил бочонок вина, посаженый загодя позаботился сказать ему, где и какую цуйку в оплетенных бутылях купить — самую что ни на есть отменную.

Темнело, и гости начали усаживаться за столы. Музыканты отошли в сторонку. Невеста села во главе стола вместе с посаженым, жених — с родителями невесты. Она украдкой вздыхала. Глаза у нее погрустнели, она все поглядывала на забор, за которым, наверное, таился Николае. Во дворе пахло цветущей вишней, ветер заворачивал скатерти и терялся за оградой, откуда доносился шепот любопытных кумушек.

Начался пир. Григоре и Аглая наливали вино в начищенные до блеска кружки. Гости не мешкали. Пили. Закусывали маслинами, луком, нарезанным кружочками и политым уксусом, поджаренным хлебом, уписывали белую жирную брынзу. Еды, слава богу, было вдоволь!

Родственники бочара вставали один за другим, произносили тосты в честь посаженого отца, невесты, ее родителей и жениха. Шутники и зубоскалы, они знали много свадебных прибауток, припевок. Поднялся кум Гицэ Былку и прокричал зычным голосом, слышным до самых Тарапан:

Женишок, женишок,

Коли так надумал бог,

Хвать невесту-недотрогу

И целуй на пользу богу!

[7]

[Здесь и далее стихи в переводе К. Ковальджи.]

Смех, рукоплескания, потом взял слово кум Таке, тоже златоуст — голос сладостный, сволочной:

Делай дело как получше,

Только был однажды случай:

Как настал желанный миг,

Она просит, а он… пшик!..

Гогот гостей покрыл остальные слова. Лина от стыда чуть сквозь землю не провалилась. Уставилась в тарелку не дыша.

Принесли вино. А родичи тестя еще не выдохлись. Сел кум Таке, поднялся кум Василе и как бы от лица невесты продолжил:

Что хочу я — знайте, люди:

Пусть кровать потверже будет!

Григоре покрикивал на музыкантов. Женщины принесли жаркое на блюде и соусы к нему. Поднялась и теща помочь. Стере слушал молча. Хмельные пары медленно пробирали его. Он слышал игру скрипачей и гармониста, и необычная радость подтолкнула его ближе к невесте, сделала смелее. Стере несколько раз подряд чокнулся с Рошиоарой и с посаженой матерью. Тарелки, доверху заваленные румяными кусками мяса, стремительно опустошались. Григоре украдкой опрокинул несколько стаканов вина — уж больно его жажда мучила. Аглая с мужа глаз не спускала, покрикивала, чтобы он получше заботился о гостях. Сама она из сил выбилась, потому тоже на кухне подкрепилась: несколько стопок водки на пару с женой бочара опрокинула.

Из хозяйского дома выбежала крестная Смаранда, поигрывая широким мельхиоровым подносом, на котором лежал румяный поросенок, нашпигованный пряностями, обложенный широкими листами зеленого салата, с сухой золотистой соломиной в оскаленных зубах. Поднос живо окружили музыканты, наяривая плясовую. Женщина легко пританцовывала вокруг стола, вертела свежее, аппетитно пахнущее блюдо под самым носом алчных гостей, повыше поднимала свой роскошный груз и выкрикивала:

— Эй, кто заплатит? Кто купит?

Крестный Таке, зная обычай, вытащил горсть монет и хотел бросить их на поднос.

— Цыц! — одернула его жена.

Скрипач постучал смычком по деке.

— Кто даст больше? — спросил Гицэ Былку, помахивая сотенной бумажкой.

Смаранда обошла вокруг свадебного стола. Поросенок скалил зубы среди гогошар и зеленого салата. Гости упрашивали Смаранду, позвякивали деньгами.

Она пошла по второму кругу. И глядела прямо на посаженого отца. Пекарь порылся в карманах и выложил на стол горсть мелочи, а уже потом две голубые сотенные бумажки. Женщина кивнула головой. На лбу у нее выступил пот.

— Э-ге-гей, отдаю! Кто больше?

Никто не дал больше. Посаженый отец взял нож и вилку. Ему выпала честь первым отведать ароматную жареную поросячью ножку. Поднос поставили перед ним. Смаранда жадно схватила деньги и помахала ими над столом:

— Двести лей на приданое невесте! — кричала она, пока пекарь старательно резал подрумяненного поросенка.

Посаженый отделил себе отменный кусок и передал поднос жене.

Пир лишь начинался. Гицэ Былку крикнул цыганам: