Яма

Взгляд посаженого задержался на Гицэ Былку, который украдкой жевал гусиную ножку. У того застрял кусок в горле.

— …Верно говорю, не знаете. Впрочем, откуда вам знать? — приговаривал посаженый и витиеватыми словами, с отступлениями рассказал про жениха, расхвалил его, что он, мол, купец, более того, коммерсант и для дочки мастера суженый жених — именно он, Стере.

Потешил он гостей и шутками, и выдумкой, и острым словцом. Гости принялись вновь за еду да питье. Смеялись словам посаженого, обменивались впечатлениями:

— Как по писаному чешет, чертов сын! Ловко у него выходит!

Взял слово и тесть. Помянул про дочернее приданое, про то, что растил ее в божьем страхе — и хозяюшка она, и разумница.

Аглая отозвала Стере в сторону. Пришло время стелить невестину постель.

— Готов, женишок?

— Да.

— Теперь покажи себя! — подмигнула она ему.

Аглая захмелела малость, и язык у нее заплетался.

Корчмарь под шутки и выкрики гостей сидел озабоченный и разомлевший от вина. Жена мусорщика шепотком наказывала ему, как себя вести, как приголубить девушку, потому что она молода и пугать ее негоже.

— Ты с ней полегоньку, издалека. Помоги словечком да поцелуем, плакать станет — ничего, стерпи и повторяй ей, что твоя она навеки, деваться некуда…

И она понимающе засмеялась.

— Разберусь! — оборвал ее Стере.

В доме свояченицы бочара верещали, расстилая простыни. Три кумушки, поднаторевшие в такого рода делах, швыряли подушки на кровать и говорили непристойности.

Во дворе музыканты играли и пели уже двусмысленные песни:

Как пришел еще разок,

Распахнул ворота бог —

Что за девушка-цветок,

Не цветок, а целый сад,

А за ним престольный град…

Посаженый обнял Лину за талию и нашептывал ей на ухо сальные шуточки. Рошиоара пил, посмеиваясь над дочкиным замешательством. За день до свадьбы, думала девушка, отец избил бы ее в кровь, если бы лишь услыхал, что она помянула черта, а сейчас позволял этому подвыпившему мужику рассказывать ей всякие гадости. И делал вид, что ничего не слышит. Девушка слегка захмелела, ей нравился перезвон цимбал, тягучий и грустный. И хотелось увидеть Николае. Скакнул бы он через забор с дубинкой в руках, опрокинул бы свадебные столы и украл бы ее у жениха. Но ничего не случилось. Соседи стали понемногу расходиться. Музыканты клевали носом. Родня тестя кричала аккордеонисту:

— Эй, ты, давай жарь!

Стере подбрасывал стакан на ладони, смотрел на Лину и не решался позвать ее. Был не в своей тарелке. Если б не Григоре, который помогал бабам, суетился, веселый и хмельной, Стере почувствовал бы себя совсем чужим среди этих людей. Поскорее забрать бы жену да деньги и отправиться домой. Жених опрокинул еще несколько стаканов вина для храбрости. И мало-помалу загордился. Поглядели бы на него сестры, подивились бы, куда попал, с кем за одним столом пировал, какую девушку взял себе в жены! Жизнь его менялась, он начинал это сознавать.

Свояченицы громко объявили, что постель готова.

На глазах у гостей Лина встала, побледнев от страха, а за ней — муж. Они пересекли мощенный булыжником двор, миновали музыкантов, сыгравших «Туш невесты». На пороге дома девушка остановилась. Перед нею проплыли освещенные лампами лица кутил, объедки на грязных тарелках, усталые, играющие по привычке музыканты, и девушка почувствовала, как ночной холодный воздух пробирает ее насквозь.

Стере протянул ей руку с порога и ждал. У него были теплые ладони и смущенная улыбка. Теща, всхлипывая, последней выскользнула из спальни.

Муж закрыл за Линой дверь, как у себя дома. Лина оглядела комнату. Посередине стоял их круглый стол об одной ноге. Просторная высокая кровать, застеленная всем белым, ждала, раскинувшись во всю ширь. Лампа с голубым фарфоровым абажуром отбрасывала холодный свет. Шифоньер и черные шкафы, закрывавшие побеленные стены, показались Лине чужими. Со двора слышались песни.

Они впервые посмотрели друг другу в глаза. Сейчас Стере не выглядел таким уж старым.

— Боишься? — спросил он и взял ее за руку.

Девушка не ответила. Ждала. Корчмарь что-то говорил. Она чувствовала, как он приближается. Дыхание его было горячим, и глаза казались добрыми. Страшно стало, вся замерла. Заплакать бы, но слез не было…

Во дворе отплясывал пекарь со свадебными свечами в руках. Пламя трепетало, захлебывалось, потом вновь оживало.

— Ай да посаженый! — кричала Аглая. — Давай! Жми!

Он пошел вприсядку, живот у него колыхался, широкая цепочка болталась у пояса и подпрыгивала вместе с ним, усы взъерошились. Потянулся и бочар, следом в круг вступили родичи из Обора, отплясывали, то вскидывая руки, то хлопая ладонями по земле, и гикали так, что шарахалось пламя в лампах. Присоединились и бабы. Они путались в юбках, но мужчинам не уступали. Взмокли, а хоть бы что!

— Давай! Еще! — кричала жена Григоре как оглашенная.

Цыгане чуть не угробили инструменты. Аккордеонист выворачивал мехи, заводил за бедро, нагибался и с размаху резко сминал аккордеон, захлопывая его меж рук. Скрипач змеей извивался над скрипкой, то подносил ее к уху, то поднимал к небу. Цимбалист едва поспевал за ними.

Когда кончилась плясовая, Стере, улыбаясь, вышел из дому. Несколько зардевшийся, довольный. У него выпытывали: «Ну, как?» Стере спросил стакан вина, и свояченицы крикнули хором, чтоб гулять простыню.

Аглая вошла в дом и увидела Лину, дрожащую, в постели. Мать гладила ее по голове. Женщины помогли Лине одеться, спрашивая медовыми голосами, все ли ладно было.

Девушка не отвечала. Голова ее прояснилась, ничего не было, кроме острой боли в бедрах. Ей было стыдно, и голос свахи ее раздражал. Хотелось побыть с матерью, выплакаться вволю. А со двора нетерпеливые родичи выкрикивали ее имя.

Жена мусорщика вышла во двор со смятой простыней. Гости встретили ее возгласами звериной радости. Скрипач поддел полотнище смычком и помахал им над головой, Бабы взвыли, как подстегнутые, увидев кровь на белом — точно красную розочку посреди простыни.

— Играй! Играй! — бросилась Аглая к музыкантам.

Те опять схватили инструменты.