Страница 28 из 36
Алексей рядом. Он поднялся незаметно для меня, пока я стояла под этими аплодисментами, растерянная и смущенная. Теперь он протягивает мне ладонь открытую, спокойную. Не ждет, не торопит. Просто предлагает опору.
— Пойдем, — говорит тихо. Только для меня.
Я вкладываю свою дрожащую руку в его. Пальцы переплетаются, и я чувствую, как дрожь уходит. Не вся, но большая часть. Он ведет меня к столу, чуть придерживая за талию: незаметно, но твердо. Сажает на место. И только когда я уже сижу, садится сам.
Под столом его рука находит мою. И не отпускает.
Елена Владимировна наклоняется ко мне, шепчет:
— Это было что-то невероятное.
Я не отвечаю. Только сжимаю пальцы Алексея в ответ.
Вечер подходит к концу. Кто-то пересаживается, кто-то заказывает еще кофе. Говорят уже тише, растягивая удовольствие. Французы благодарят, обмениваются визитками. Мсье Лоран подходит к Алексею, что-то говорит, тот кивает.
Копылов поднимается, но не уходит. Я вижу краем глаза: он подходит к Борису Сергеевичу, наклоняется, что-то шепчет на ухо. Борис Сергеевич даже не смотрит в его сторону. Отмахивается устало, небрежно, как муху отгоняют. Копылов выпрямляется. Его лицо ничего не выражает, но я чувствую: он кипит внутри. Отступает на шаг. Михаил смотрит на него, потом на меня. В его взгляде удивление. Кажется, он не ожидал. Впрочем, как и все.
Я не придаю этому значения. Не сейчас.
Мсье Дюбуа подходит ко мне. Медленно, с достоинством. Берет мою руку, подносит к губам мягко, почтительно. Я чувствую тепло его пальцев и легкое прикосновение усов.
— Это был лучший вечер в Петербурге, — говорит он по-французски, и Игорь тут же переводит: — Ваша жена – редкая женщина, Алексей Владимирович. Берегите ее.
Алексей кивает. Не отпуская моей руки.
И тогда Елена Владимировна подходит с коробкой. Красивой, перевязанной широкой шелковой лентой. Белой, с золотым отливом.
— Это вам, Дарья Андреевна, — говорит она тихо. — В знак восхищения. И надежды на продолжение нашего знакомства.
Я не ждала подарка. Хочу сказать что-то вроде «не стоило», но язык не поворачивается. Принимаю коробку. Развязываю ленту. Открываю крышку.
И ахаю. Тихо. Одними губами.
Достаю блузку. Ткань светлая, почти молочная. Тонкая, но плотная. Она мягко струится в руках, переливается в свете свечей.
Вышивка бросается сразу в глаза. Красно-бордовые, темно-синие, золотые нити. Цветы и стебли, перетекающие один в другой. Узор как в тех старинных альбомах с образцами народных костюмов, которые я рассматривала в институтской библиотеке, затаив дыхание. Смотрела и не могла оторваться, представляя, как тонкие иглы выводят каждую петельку.
— Это... ручная гладь, — шепчу я. — И объемная...
Вышивка в некоторых местах чуть приподнимается над тканью, играя светом и тенью. Воротник украшает фестончатая кайма, словно кружево, но вышитое нитью. Плотное. Живое. Узоры вышивки густо покрывают ворот, спускаются к тому месту, где будут плечи, ложатся по верхней части груди. Даже в руках, без движения, видно, как искусно продумана каждая деталь: нити не давят, не тянут ткань, а словно врастают в нее, становясь единым целым. Скромно, со вкусом. Как учили нас: красота не в том, что бросается в глаза, а в том, что остается в памяти.
Рукава чуть широкие, с легкими сборками у манжет. И там узкая полоска вышивки, перекликающаяся с основным орнаментом. Ткань в некоторых местах кажется слегка фактурной: тонкий лен с добавлением шелка. Благородное, живое сияние.
Я подношу блузку к глазам, разглядывая каждый стежок. В горле стоит комок.
В Смольном нас учили рукоделию. Гладь, крест, мережка. Мы вышивали салфетки, платочки, кисеты. Классная дама поправляла наши руки: «Не спешите, стежок должен ложиться ровно, как мысль, как слово». Я помню, как пальцы болели после долгой работы, но мы не жаловались. Это был наш долг, наша гордость.
Но такого мастерства я не видела никогда.
— Вышивальщица вложила в эту вещь душу, — говорю я, и голос дрожит, хотя я стараюсь держать себя в руках.
Елена улыбается. Мягко, тепло, как-то по-домашнему.
— Это из нашей коллекции. Я подумала, что такая вещь достойна вас.
Я поднимаю глаза. Хочу сказать что-то еще, но слова не идут. Только благодарность: огромная, горячая, распирающая грудь.
— Я никогда не смогу вышить так же искусно... — наконец выдыхаю я. — Но спасибо. Это... это вдохновение. Я попробую. Хотя бы приблизиться к этому совершенству.
Елена ничего не отвечает. Протягивает руки и обнимает меня. Порывисто, не по-светски, не как жена коммерческого директора, а как женщина, которая понимает. И в этом объятии я чувствую: она знает. Не про мое прошлое, про другое. Про то, что эта блузка для меня не просто вещь. Это нить.
Нить, которая связывает меня с тем, что было. И с тем, что будет.
Мы едем домой в тишине.
Машина мягко шуршит шинами по асфальту. Огни города проплывают мимо, оставляя золотистые полосы на стеклах. Я смотрю на них и думаю о том, как странно устроена жизнь. Двести лет назад здесь были другие дома, другие фонари, другие люди. Но Нева текла так же. И звезды стояли на тех же местах.
Алексей молчит. Но молчание это другое. Не то, что в тот вечер: тяжелое, с невысказанным вопросом, который давил на плечи. Это молчание теплое. Усталое. Близкое.
Я чувствую его рядом. Чувствую тепло его руки на подлокотнике: близко, почти касается, но не трогает.
— Ты сегодня... — начинает он и замолкает. Потом выдыхает, будто решился на что-то: — Я даже не знаю, что сказать.
— И не надо, — отвечаю тихо.
— Ты была неотразима. Французы в восторге. Борис... он в шоке. Спросил меня: «Почему вы молчали о ней столько лет?»
Я поворачиваю голову, смотрю на его профиль. Освещенный фонарями лоб, острые скулы, сжатые губы. Руки на руле сильные, спокойные. Он ведет машину уверенно, но я знаю, как он устал. Не физически, а сердцем.
— А что ты ответил? — спрашиваю я.
Алексей молчит. Долго. Я слышу, как шуршат шины, как где-то далеко сигналит машина, как мое сердце стучит где-то в горле. Слишком громко. Слишком быстро.
Потом он говорит негромко, почти шепотом:
— Сказал, что сам не знал. Но теперь знаю.
Пауза. Тяжелая, но не враждебная. В ней нет злости, только усталость и что-то еще. Вопрос, который он боится задать. Но задает.
— Даш, — голос его чуть дрожит. — Кто ты?