Страница 27 из 36
Глава 15. Музыка и память
Глава 15. Музыка и память
Разговор за столом течет неторопливо, но я его уже не слышу. Слова, смех, звон бокалов — все это становится фоновым шумом, колышущейся водой, сквозь которую пробивается что-то другое. Рояль в углу зала. Он ждал весь вечер. И теперь я чувствую: пора.
Я поднимаюсь. Тихо, без лишнего шума. Алексей скользит по мне взглядом, но не останавливает. Я вижу это боковым зрением: он замер с бокалом в руке, но не говорит ни слова. Французы продолжают о чем-то расспрашивать Бориса Сергеевича. Копылов что-то записывает в блокнот. Михаил кивает. Никто не провожает меня глазами, только Алексей. Я чувствую его взгляд спиной, но не оборачиваюсь.
Шаг. Второй. Третий.
Ноги сами несут меня к роялю. Платье мягко струится, касаясь щиколоток. В этом движении — вся я: и та, прежняя, из Смольного, что боялась выпускных экзаменов, и нынешняя, Дарья, которая только учится быть собой. Я не думаю о том, как это выглядит со стороны. Не примеряю улыбку. Не поправляю волосы. Просто иду.
Рояль встречает меня черным лаковым боком, в котором отражаются свечи. Я сажусь. Стул чуть жестковат, но это даже хорошо: не дает расслабиться, держит в тонусе. Крышка уже поднята. Кто-то позаботился об этом. Может, официанты. Может, сама судьба.
Мягко касаюсь клавиш, ощущая их прохладу. Провожу пальцами, пробуя, здороваясь, вспоминая.
В Смольном нас учили садиться за инструмент с достоинством. Спина прямая, локти не прижаты, кисти свободны. Классная дама ходила, поправляла, шептала: «Инструмент не прощает суеты. Он ждет, когда вы станете с ним единым целым». Тогда я не до конца понимала эти слова. Теперь, кажется, начинаю.
Делаю глубокий вдох. Не для храбрости. Для тишины внутри.
Первый аккорд тихий, почти робкий. Второй — увереннее.
Борис Сергеевич продолжает что-то рассказывать, но его голос уже не разрывает тишину, а ложится поверх нее, как еще один слой. Потом он смолкает. Я не вижу. Чувствую. Воздух в зале меняется. Кто-то замер с бокалом, кто-то перестал жевать, кто-то повернул голову в мою сторону.
Разговоры не обрываются резко. Они затихают постепенно, как волны, откатывающиеся от берега. Слово за словом, фраза за фразой.
К тому моменту, когда я начинаю петь, в зале уже полная тишина.
Не уходи, побудь со мною...
Голос мой тих, почти негромок. Я пою не для них. Не для французов, не для Бориса Сергеевича, не для Елены Владимировны. Даже не для Алексея. Я пою для себя. Для той девчонки в Смольном, которая зажигала свечку в ночи, чтобы переписать рецепты. Для той Софьи, которая боялась, что ее выдадут за старика. Для той, кто разбилась в карете или не разбилась, а просто шагнула в другую жизнь.
Мне так отрадно, так приятно...
Я закрываю глаза. И за ними проступает другое.
Смольный. Длинные коридоры, стены, помнящие наши шаги. Классная дама поправляет мне спину: «Не сутультесь, Сабурова, вы не крестьянка». Подруги шепчутся по ночам, пряча под подушками книги и записки. Девичьи секреты, страхи, мечты. Мы не знали тогда, что ждет нас за стенами института. Я тем более не знала.
Ты не уйдешь, не скажешь «нет» ...
А потом — усадьба. Отец. Редкие приезды, запах табака и старой кожи, его рука на моей голове. Долгое, тяжелое молчание. Он не умел говорить о важном. Или не хотел. Мачеха появилась, когда я была совсем маленькой. Строгая, холодная. Весь дом держала в страхе. Смольный стал спасением: лишь бы не под ее крылом. Но и оттуда она тянула свои нити, как паук: «Не для того я плачу за твое обучение, чтобы ты возилась с кастрюлями». Помню эти слова наизусть. Они въелись в память, как стежки вышивки — навсегда.
Останься здесь, дыши со мной...
Карета. Рывок. Темнота. Я не помню боли. Только удивление: как быстро все закончилось. И бесконечное, тягучее беспамятство, из которого я вынырнула уже другой. Чужой. Дарьей.
Любовь моя, ты вечно мной...
Дарья. Ее руки с розовым лаком на ногтях. Ее жизнь. Ее боль. Бесконечные упреки свекрови, холодная кровать рядом с мужем, который перестал замечать. Она почти потеряла надежду. Почти. Но что-то внутри нее теплилось. Она ждала. Не знала чего, но ждала.
Не уходи...
Я открываю глаза.
Тишина.
Последний аккорд замер в воздухе, еще не растворился, вибрирует где-то под потолком. Я смотрю на свои руки. Они дрожат. Пальцы все еще лежат на клавишах, боятся отпустить.
Медленно поднимаю голову.
В зале тишина. Не та, что бывает, когда все слушают. Другая. Полная, звенящая, как струна, которую я когда-то подтягивала в старом пианино. Кажется, еще секунда и она лопнет.
Мадам Дюбуа прижимает салфетку к губам. Глаза блестят. Мсье Дюбуа смотрит на меня так, будто видит впервые и не просто жену Алексея, а кого-то другого. Кого-то, кто пришел из другого времени.
Борис Сергеевич замер с бокалом, так и не донеся его до стола. Вино чуть колышется, отражая свет свечей.
Елена Владимировна улыбается. Сквозь слезы. Я вижу, как она моргает, стараясь сдержать их, но не получается.
Копылов смотрит на меня. В его взгляде нет злости. Есть что-то другое. Недоумение? Он забыл про блокнот. Ручка замерла над страницей. Михаил рядом тоже не двигается. Кажется, он вообще перестал дышать.
Алексей. Алексей улыбается. По-настоящему, открыто, не скрывая. В его глазах — восхищение. И страх. И любовь. Такая огромная, что у меня перехватывает дыхание.
Он не говорит ни слова. Я читаю все по его лицу.
Тишина звенит еще секунду.
А потом — взрыв.
Французы встают. Первым поднимается мсье Дюбуа, следом его жена, потом мсье Лоран.
— Magnifique!
— Quelle voix!
— C'est un miracle!
На русском кто-то выдыхает из глубины зала:
— Браво...
— Как же это красиво...
Елена вытирает глаза. Борис Сергеевич ставит бокал на стол и кивает. Коротко, твердо. Не улыбается, но в его взгляде уже нет того тяжелого, оценивающего выражения. Есть признание.
Я не знаю, что делать. Смотрю на свои руки: они до сих пор дрожат. Комната плывет где-то далеко, за границей моего волнения. Я слышу аплодисменты, но словно сквозь воду. Голоса сливаются в один гул. Мне хочется провалиться сквозь землю. Или просто сесть обратно за стол, спрятаться за бокалом, раствориться в тени.
Я встаю. Хочу поклониться и не знаю как. Слишком низко? Слишком сухо? В Смольном нас учили держать себя на сцене, но мы репетировали перед зеркалом, а не перед живыми людьми. Кланяюсь неловко, как девчонка, которую впервые вызвали к доске.
И в этот момент я чувствую его руку.
Теплую. Уверенную.