Страница 62 из 66
Вот она, причина: её семейная школа показала себя во всей красе. И теперь до меня дошло, что она делает. Лёд у неё лишь инструмент контроля, который делает своё дело. Семейное — это неразрывность движения: у настоящей школы нет отдельных приёмов, есть одно длинное движение, разбитое на удары для удобства обучения. Предки привезли эту школу из Цинланя и научили её драться против превосходящего числа, а против числа не фехтуют. Против числа рубят, идут вперёд и не останавливаются, потому что остановишься — и тебя обступят.
Эшберн держался. Отдам ему должное, парень был действительно хорош: он развернул дистанцию, разорвал её связку встречным уколом, ожёг ей предплечье касанием огненной кромки и заставил отступить на два шага. Трибуны выдохнули. Ложи зашевелились.
Только это ему не помогло: она вошла обратно в ближний бой, и вошла не саблей.
Мечник живёт на своей дистанции, и вся его наука в том, чтобы эту дистанцию держать. Эйра сложила клинок в ладони, обратив его в короткий обрубок в предплечье, поднырнула под его линию и оказалась вплотную, там, где длинный меч дома Эшбернов стоил меньше локтя. Дальше пошла работа, которую в дуэльных кодексах не описывают. Ладонь легла ему на кисть и увела клинок в сторону, локоть встретил рёбра, колено ударило по бедру снаружи, туда, где мышца сводит ногу на две секунды. Она не пыталась его свалить. Она сбивала ему опору и охлаждала мышцу через касание, а холод в захвате работает быстрее, чем холод по воздуху.
Эшберн вырвался как зверь из ловушки. Разумеется, вырвался: он был тяжелее килограммов на двадцать и сильнее, а она провела в клинче ровно столько, сколько собиралась. Он отбросил её толчком плеча и снова взял свою дистанцию, только теперь правая нога у него ставилась чуть иначе, и я видел, почему.
Не будь у неё этих трёх секунд вплотную, финал боя не сложился бы так, как она его планировала. Эйра Чен забирала у него опору по кусочку, и последний кусочек забрала руками.
А потом он перестал играть в свадьбу и начал драться всерьёз. И парень был реально хорош.
Он срубил веер её ледяных скальпелей одним росчерком, разорвал дистанцию и ударил по-настоящему: глубоким выпадом с огненным выбросом с острия, приёмом не для турниров, а для убийства. Вот он и показал свой настоящий характер. Эйра взяла выброс на сдвоенную плиту, плита лопнула, осколки прошли ей по плечу, и первая кровь боя осталась за ним. Но по усмешке её кузена я видел, что за эту кровь Эдмунд заплатит сторицей.
Трибуны взвыли от хищной радости. Я на секунду перестал быть тренером и стал человеком, который смотрит, как режут его бойца, и мне пришлось напомнить себе, что кровь у неё идёт с внешней стороны плеча, что дельта задета по касательной, что артерия цела и рука работает. Всё в порядке. Всё в порядке, Ледышка. Дыши ровно, и этот дворянчик скоро станет лишь промороженным куском льда.
Хотя выли они зря. Она разменяла плечо на его позицию, как и положено настоящему мастеру.
Глубокий выпад — это красиво, но из глубокого выпада долго выходить, а Эшберн выходил из него на помосте, который она морозила восемь минут подряд. Опорная нога поехала на изморози. На волос, на четверть мгновения, и в эту четверть Эйра вложила всё, что мы заливали в неё сутки.
Пол под ним вспух льдом и сбил с ног. Клинок она приняла в ледяные тиски по самую гарду и держала, пока он рвал его на себя обеими руками. А потом она резко отпустила, и, когда он упал, у его горла уже стояло остриё длиной в локоть, гранёное и чистое, наросшее из её ладони за половину вдоха.
Не выложи она вчера свою коробку, ей не хватило бы. Ни на восемь минут стелить пол, ни на саблю, ни на тиски. Она выиграла этот бой за сутки до него, когда молча ушла к палаткам за рюкзаком.
— Сдаюсь, — сказал Эдмунд Эшберн, и барьер разнёс это слово на полторы тысячи мест.
Судья поднял флажок сорок седьмой. Трибуны взорвались, ставки у половины из них сгорели только что, у второй половины воскресли, и в этот шум, поверх него, Эйра вложила голос, поставленный поколениями людей, привыкших говорить над толпой:
— По древнему закону, говорящему о праве Меча и Чаши!
Шум просел. Право Меча и Чаши здесь знали все, от лож до дешёвых секторов.
— Я, Эйра Чен, победившая в официальном поединке по кодексу, — она стояла над Эшберном, не глядя на него, глядя в ложи, туда, где сидели те, кто решал её судьбу за неё, — разрываю помолвку между домом Чен и домом Эшберн. Я не считаю этого человека своим женихом. Ныне, впредь и перед свидетелями. Да будет Свет мне свидетелем.
Секунду стояла полная тишина, а потом трибуны загудели, и гул был не приветственный и не враждебный, а густой и жадный, каким гудит толпа, на глазах у которой рушат договор двух больших домов. В ложах кто-то встал. Кто-то потянулся к телефону. Пресса за канатами превратилась в единый щёлкающий орган.
Эйра развернулась и пошла с помоста, держа спину ровной, а подбородок задранным вверх. Каждый шаг она чеканила, как на параде, а на трибунах молодой цинланец в дорогом костюме искренне улыбался свободе своей любимой сестры. Она прошла так весь помост, все ступени, весь коридор до нашего сектора, ни разу не дрогнув.
А за границей сектора, там, где кончались чужие глаза, её силы окончательно закончились.
Мы успели вдвоём, я и Лина, с двух сторон, подхватив её под руки за полвздоха до пола. Она была в сознании. Просто тело, сжёгшее за восемь минут всё, что мы заливали в него сутки, взяло расчёт и уволилось.
— Видел? — спросила она мне в плечо. Голос был выжатый и совершенно счастливый.
— Видел. Всё графство видело. Эйра Чен теперь свободная женщина, и главное — это видел твой брат.
— Хорошо. — Она позволила усадить себя на скамью и закрыла глаза. — Тогда пусть Кросс тоже что-нибудь выиграет. У нас сегодня хороший день.
Кросс тоже выиграл.
Его бой я смотрел глазами тренера и остался доволен вдвойне: он победил, и он победил максимально скучно. Второй номер третьей школы, крепкий воздушник, полторы минуты искал дырку в обороне из льда и обычной штатной тьмы, той самой, что плёнкой по лезвию, которую видело уже полграфства. Не нашёл, раскрылся на контратаке и получил древко копья поперёк корпуса с ударом о барьер. Чисто, экономно, без единого намёка на то, что спит у Дэмиона под кожей. Истинная тьма не вышла даже краем, и дверь держалась запертой на все замки.
Он сошёл с помоста под громкие аплодисменты и не успел сделать по коридору и трёх шагов, как в него врезалась Алиса.