Страница 61 из 66
Регламент повторно огласили в полдень, чтобы приехавшие гости могли оценить ситуацию. Серия из трёх поединков, каждая победа — сто турнирных баллов в общий зачёт, итог считается по сумме всех этапов. Я глянул в таблицу на егерском стенде и сделал зарубку: наш отрыв после яруса был таким, что третьей школе для чемпионства требовалось взять все бои всухую и ещё молиться на пересчёт голов за прошлый этап. Финал решал не титул. Финал решал, красиво мы его возьмём или очень красиво.
Порядок подавался вслепую, в запечатанных конвертах, по три бойца от команды. Нашу последовательность я подал ещё вчера, и с ней не спорил никто. Как бы ни хотела Лина драться, она не устоит ни против Кросса, ни против меня, а значит, именно мы выйдем в бой. Я сдержал слово, и первой строкой в нашем конверте стояла Эйра.
Первой строкой у третьей школы, кто бы сомневался, стоял Эдмунд Эшберн.
Он вышел на помост так, как выходят люди, ни разу в жизни не стоявшие в очереди. Высокий и породистый, в идеально подогнанном боевом облачении с гербом на плече и с мечом. Длинный клинок дома Эшбернов сидел у него в руке так, как сидит вещь, с которой выросли: без позы, без хвата напоказ; он был для него продолжением руки, и это явно была не метафора. Я сделал зарубку и поднял ставку в собственных прикидках. Стихийников, играющих в фехтование, я видел десятками. Мечников, усиленных стихией, — единицами, и все эти единицы были людьми, с которыми не хочется делить помост.
Публика встретила его так, как встречают фаворита, вложенного в купоны ставок. Эйра вышла под жидкие хлопки и один одинокий свист с дешёвых секторов, и по тому, как она шла, я понял, что свистевшему она благодарна больше, чем всей ложе благородных, рассматривавших её как неведомую зверушку.
— Начали!
Эшберн открылся коротким салютом клинка. Жест старой школы, безупречно вежливый и оттого оскорбительный вдвойне: так салютуют не противнику, так салютуют невесте, которой сейчас преподадут урок. По лезвию от гарды к острию потекло пламя, ровное и рабочее, без фейерверков, и он пошёл вперёд лёгким фехтовальным шагом, собираясь закончить всё быстро, мягко и по-жениховски снисходительно.
Эйра не стала играть роль в его пьесе и начала методично работать.
Она ответила иглами. Из правой ладони сорвалась первая, тонкая и гранёная, и пошла ему в бедро низкой настильной траекторией. Вторая вышла из левой на половину удара сердца позже и выше, в плечо. Эшберн срубил обе на подходе, не разрывая шага, и по тому, как легко он это сделал, трибуны решили, что начало за ним.
Трибуны серьёзно ошиблись. Я смотрел не на иглы, я смотрел на её глаза, и глаза считали.
Она не пыталась его достать. Она замеряла: скорость клинка, длину его реакции, с какой стороны он предпочитает встречать низкое, а с какой высокое. Три пары игл за двадцать секунд, все шесть срублены, и все шесть отдали ей по строчке данных. Так работает боец, которому сказали, что затяжной бой не его стихия, и который взял этот упрёк на заметку. Похоже, разбор после спарринга она запомнила лучше, чем я думал.
Эшберн принял её экономность за робость и пошёл давить.
Вот тут стало по-настоящему опасно. Его клинок был быстрее любого её льда на короткой дистанции, огненная кромка резала ледяные плиты, как нож режет пенку с молока, и трижды за первые полминуты остриё проходило от неё в ладони. Она отступала. Она отступала красиво, экономно, забирая помост шаг за шагом по кругу, и публика шумела, потому что публика видела отступление.
Глупцы. Мастер боя и одновременно целитель во мне видели другое. Я читал их обоих, как читают две истории болезни рядом, и разница нарастала с каждым обменом. Пламя на его клинке жрало ядро ровным ходом, без пауз, потому что горящее лезвие нельзя выключить на секунду и включить обратно. А она тратила меньше. Она вообще почти не тратила на защиту, потому что не защищалась.
Она занимала помост и делала это филигранно.
Каждый её отход оставлял за собой изморозь. Не эффектную наледь, не каток, о котором пишут в отчётах, а тонкую белёсую плёнку, ложившуюся на доски помоста, на воздух над ними, на его облачение и голенища. Восемь минут подряд, шаг за шагом, слой за слоем. Она не пыталась остановить меч. Она остужала мечника.
Фехтование живёт в суставах, а суставы не любят холода, и это знает всякий, кто дрался зимой без перчаток. К середине боя его шаг отяжелел на четверть удара сердца. Ровно на четверть, ни один зритель этого не заметил, а я заметил, потому что двести лет считал чужие тела на глаз, и мне стало почти жаль парня. Он проигрывал уже сейчас и ещё не знал об этом.
Знал бы, если бы умел смотреть на противника, а не на невесту.
И тогда она сменила инструмент.
Эйра развела ладони, и между ними встал холод другого порядка. Не игла, не плита, не шип. Из воздуха на её правую руку лёг клинок, и я перестал дышать на половину вдоха. А на гостевых трибунах один молодой цинланец с вечной улыбкой поймал мой взгляд и кивнул, говоря о том, что он меня видит и видит мои реакции. Улыбающийся мясник бросил все дела, чтобы посмотреть, как его любимая кузина сбросит с себя свадебное ярмо.
В руках Эйры оказался тяжёлый клинок, слегка изогнутый к острию, с широким обухом и коротким скосом, — оружие не для укола и не для дуэли, а для работы в строю, где бьют сверху вниз по плечу и наотмашь по бедру, где противника не убеждают, а разбирают на куски. Тяжёлые пехотные сабли Небесной Империи выглядели именно так, и я видел их тысячами, в руках у людей, которых сам потом штопал в лазаретных палатках.
Почему именно сабля, а не меч? Ведь мечом проще фехтовать, а Эйру учили этому с самого детства. Она пошла вперёд, и помост перестал быть дуэльной площадкой.
Первый шаг с диагональным ударом сверху: клинок пришёл ему в плечо и, встреченный его сталью, не отскочил, а провернулся в кисти и упал с другой плоскости, в бедро. Эшберн взял и это, но взял уже отступая, потому что вторая связка шла без паузы: короткий подшаг, обратный ход клинка снизу, разворот корпуса и локоть. Она била локтем, ладонью, коленом там, где клинок не успевал, и всё это перетекало одно в другое без единого зазора, как перетекает вода по ступеням.