Страница 116 из 125
— Так ты еще и алкаш! — усмехнулась я, кутаясь в выданный тетей Людой халат.
Ян сидел на плетенном кресле в углу и в его руках была открытая бутылка вина. Он пил прямо с горла.
Ян медленно поднял голову. В полумраке его лицо казалось еще более резким: тени легли под скулами, взгляд был мутным не столько от вина, сколько от усталости и злости, которую он, похоже, и не думал прятать.
Он посмотрел на меня, потом на бутылку в своей руке.
— А ты еще и следишь за всеми, кто пьет? — спросил он.
— Я слежу только за теми, кто может однажды угробить мою сестру.
Ян усмехнулся. Коротко, зло, без тени веселья.
— Твоя сестра сама решит, с кем ей быть.
— Конечно, решит. Она у нас совершеннолетняя. Умная. Самостоятельная. Только почему-то рядом с тобой все это куда-то исчезает.
Он поставил бутылку на пол и поднялся. Неуверенно, но достаточно резко, чтобы кресло качнулось за его спиной.
— Ты, бл*дь, опять начинаешь.
— Нет. — я скрестила руки на груди. — Это ты опять продолжаешь.
— Ты вообще ничего не знаешь о наших отношениях.
— Я знаю достаточно. Видела, как ты на нее смотришь. Видела, как ты решаешь за нее. Слышала, как ты разговариваешь с людьми, если они посмели тебе возразить.
— И что же?
— Говно ты собой представляешь, Ян.
Он замер.
На несколько секунд в кухне стало так тихо, что я услышала, как за окном стрекочет какая-то ночная птица.
И я поняла, что мне нужно звать Миру. Я быстро достала из кармана халата телефон и набрала короткое сообщение: «Я на кухне. Быстрее сюда, прошу!»
— Повтори. — сказал он.
— Ты слышал. Ты не глухой. Хотя, возможно, у тебя просто выборочный слух: ласковые слова от Миры ты слышишь, а любое «нет» воспринимаешь как личное оскорбление.
Его лицо стало жестче.
— А может ты уже заткнешься?
— А может ты, урод, пойдешь к черту и оставишь мою сестру в покое?
Его лицо перекосило так, будто я залепила ему пощечину. Может, стоило бы и залепить. По-настоящему. По всей его холеной, самодовольной, никогда не знавшей настоящего стыда морде.
— Не нарывайся, дура.
— О, а вот и нутро полезло! — я вновь сложила руки на груди. — Наконец-то. Вот он, твой настоящий голос. Ты — недоразумение в штанах. Оболочка человека. Пустышка, которая научилась говорить громко и давить, чтобы никто не догадался, какое ты мокрое, жалкое, никчемное днище.
Он дернулся ко мне.
Я не отступила.
— Давай. — прошипела я. — Только тронь, убл*док…
МИРА
Я уже собиралась спрятать телефон под подушку, когда пришло сообщение от сестры. И я поняла, что дело срочное. Настюха уже сопела, и чтоб не разбудить ее, я на носочках проскользнула к двери.
— Мира… — я услышала свое имя у лестницы.
В паре шагов от меня стоял Ярик в взерошенном сонном виде.
— Малю не видела? Она попить спустилась и пропала. — спросил он, потирая глаза.
— Сообщение прислала, что ждет на кухне. — я пожала плечами, а Ярик нахмурил брови.
Но на кухню мы пошли вместе. И когда оставалось несколько шагов, услышали, как что-то рабилось, а следом раздался женский писк.
Мы забежали на кухню.
И замерли.
Мальвина стояла у стола, прижав ладонь к щеке. Щека была красная. Не розовая, не просто разгоряченная, а пунцовая, как помидор, с четким отпечатком, который видно даже при тусклом свете. По лицу текли слезы. Не от боли. От чего-то другого. От того, что не должно было случиться, но случилось.
Ян стоял напротив. Рука у него была опущена.
На полу у его ног блестели осколки.
Ярик застыл рядом. У него дернулось лицо.
А я… я не помнила, как сделала первый шаг. Я не помню, как добежала. Помню только, что я оказалась рядом с сестрой, схватила ее за плечи, отвела ладонь от ее щеки и увидела этот след. Этот багровый, четкий, ни с чем не спутаешь, след чужой руки на лице родного человека.
И что-то во мне сломалось. Навсегда.
Последний щелчок, оглушительной силы.
— Ты что… — сказала я, не вопросом, просто воздух вышел. — Ты что… ты ее ударил?
Ян дернулся ко мне. Наверное, сказать что-то. Но он не успел.
Потому что Ярик…
Ярик рванул к Яну и схватил его за грудки.
Он был ниже. Худее. Слабее. По нему было видно, что если Ян сейчас толкнет его, он упадет. Но Ярик держал. Вцепился обеими руками в воротник, как в последнее, что у него осталось, и удерживал его, оттягивая на себя, и смотрел снизу вверх, так, как не смотрят на братьев.
— Ты… — прохрипел он. — Ты ее… ты на женщину? Ты на нее?
— Ярик. — тихо сказал Ян.
— Заткнись! — заорал он на брата.
— Я ее не трогал. — сказал Ян, спокойно, мучительно спокойно, так спокойно, что это спокойствие резало сильнее крика.
— Врешь.
— Ярик, отпусти.
— Врешь! — Ярик дернул его на себя. — Т, мне будешь врать? Она с рукой у щеки стоит! На полу стекло! Ты пьяный! Ты что, совсем рамки потерял, Ян⁈
Ян смотрел на него. Не отводил взгляда. Не отбивался. И в этом его молчании было что-то, отчего у меня внутри все холодело. Он как будто заранее согласился со всем, что скажет Ярик. Как будто уже знал, что назад дороги нет.
— Я ее не тронул. — сказал он еще раз.
Ярик оттолкнул его.
Резко, обеими руками в грудь. Ян отступил на полшага и остановился.
А я прижимала к себе плачущую Мальвину.
— Я тебя не трогал. — сказал Ян, глядя мимо Ярика, на Мальвиину и меня. — Мира, я ее не трогал.
И тут Мальвина завыла.
Тихо. Протяжно. Как раненое животное, которое не хочет, чтобы его услышали, но не может сдержаться. Она сползла на пол и вцепилась в меня, в мою руку, в мое плечо, во что-то, что было рядом.
Меня затрясло вместе с ней.
— Это он! — выкрикнула она, поднимая на Ярика мокрое лицо. — Он ударил! Я только хотела поговорить! Только поговорить! Я спустилась за водой, а он тут сидит с бутылкой! Пьяный! И как я войду… он на меня как кинется! Как кинется!
— Мали. — сказал Ян.
— Не называй меня так! — заорала она. — Не смей! Я тебя ненавижу! Ненавижу!
Ярик посмотрел на брата. Долго. Очень долго.
А потом ударил.
Коротко. Прямо в лицо. Прямо в челюсть. Обеими руками. Не как боец, а как человек, который не умеет драться, но больше не может не драться. Ян качнулся назад, схватился за стол, выпрямился.
Кровь на губе. Кровь на подбородке.
Но не ответил.