Багровый снег

Глава 4 Обсидиановая лисица

В тенях они – что ангелы добры,

Но ночь скрывает сути лик.

Клыки и когти рвут на лоскуты,

И хохот злобный, что гиены крик.

А серебро луны для них как яд,

Пройти барьер не в силах мрак.

И точат зубы острые у врат,

Но свет мирской их вечный враг.

За четыре дня до инцидента

Серафина Эшкрофт

Свежий и колючий утренний воздух встретил Серафину, когда она вошла в город. Небо по-прежнему цеплялось за мягкие краски ночи. Хотя она понимала, что должна поспешить домой, что-то ее удерживало.

Пробравшись по безмолвным холодным улицам, она вышла к центру города. Подняв голову, Серафина сделала вид, будто рассматривает массивную каменную конструкцию часовой башни, украшенную розами и шипами, застывшими во времени. Согласно легенде, когда-то это место было цветущим весенним оазисом, а теперь эти замороженные цветы служили мрачным напоминанием о прошлом – нетленным чудом, безмолвными свидетелями ушедших веков.

Но Серафина пришла сюда не только ради роз. Она охотилась.

Закрыв глаза, она сосредоточилась, прислушиваясь к окружающим звукам – шепоту ветра, тиканью часов, покалыванию в шее, которое усиливалось с каждой секундой. И тогда, как и ожидалось, уловила легкие, но отчетливые шаги позади себя.

Вот ты где.

Уголки ее губ дрогнули в усмешке, хотя вокруг не было ни души.

Впервые это ощущение посетило ее несколько лет назад – легкое тепло на шее, незримое присутствие, сопровождавшее ее от Плачущего Леса до самых ворот Стылого Приюта.

В последнее время чувство усилилось. Оно не пугало – наоборот, успокаивало, и потому лишь разжигало ее любопытство.

Несмотря на все попытки выследить невидимого преследователя, Серафине так и не удавалось его разглядеть. Но она знала – он был здесь. Некий наблюдатель, сокрытый от глаз, следил за ней. Возможно, даже считал, что остается незамеченным. Порой она сомневалась: не плод ли он ее воображения, призрак, рожденный тоской по компании. Но все же надеялась, что это не так.

Я найду тебя. Можешь быть уверен.

Глубоко вдохнув, чтобы успокоить учащенное сердцебиение, она направилась к семейному коттеджу. Каждый ее шаг был размеренным, взвешенным ходом в этой безмолвной игре в кошки-мышки. Она буквально чувствовала на себе чей-то взгляд. Часть ее наслаждалась этим волнением, странным танцем охотника и добычи, от которого кровь стучала в висках, контрастируя с морозным утром.

Она обязательно раскроет эту тайну, но пока остается лишь играть роль – притворяться ничего не замечающей жертвой и выжидать момент для удара.

Солнце окутало семейный коттедж холодным утренним светом. Старый и неприметный с виду, он был для Серафины самым дорогим местом на свете – ведь именно здесь ее воспитывал отец. Леандр заполнял их дом смехом, играя с ней в прятки и рассказывая бесконечные истории. Стены, испещренные царапинами и рисунками лисиц, хранили память об их совместных уроках рисования. Уютное убежище дарили теплые древесные оттенки внутреннего убранства.

Но если для нее дом был полон тепла, для остальных жителей городка он значил нечто иное. Если о ней люди шептались, то Леандром все глубоко восхищались, восхваляя его мастерство как охотника. Однако о матери Серафины он не говорил никогда – ни имени, ни истории, словно память о ней была под запретом. Ни портретов, ни безделушек – никаких следов ее существования. Порой Серафина задумывалась: возможно, необычные глаза она унаследовала от матери, ведь у отца глаза были карие с золотистыми искорками.

Присев у камина, чтобы согреть руки, Серафина положила кусочек сыра в угол. Рядом появился Кровавик – кролик с багровыми глазами, пойманный ею годы назад. Она надеялась, что ее небольшое опоздание не нарушит привычный домашний распорядок.

Таласса, новая жена Леандра, наверняка еще спала, как и ее единокровная сестра. Грубая и равнодушная, Таласса недолюбливала Серафину, но та скрывала это от отца – у него и так было достаточно забот. Из-за нехватки дичи он все чаще уходил в долгие охотничьи походы, иногда пропадая на целые месяцы. Чтобы помочь с деньгами, Серафина начала подрабатывать.

Положив сыр, она взяла кусок хлеба с кухонного стола и бросила взгляд на камин. Сыр исчез – слишком быстро для кролика.

– Я тоже голодная, – прошептала она почти пустой комнате и побрела в спальню.

Комната была скромной, но стены ее украшали рисунки цветов, роз и лисиц. В центре стояла кровать, окруженная разбросанными повсюду книгами. Большое окно открывало вид на заснеженные просторы и далекие горы.

Слишком уставшая, – к тому же после полудня ей еще предстояло работать, – Серафина быстро разделась и шагнула в крошечную купальню. Там ее ждала старая ванна и треснувшее зеркало.

Пока она мылась и расчесывала волосы, ее мысли вертелись вокруг идеи украсить зеркало розами. В воображении оно уже становилось порталом в ее библиотеку в Иномирье.

Разглядывая свое отражение, Серафина отметила, как побледнела и похудела. Она давным-давно решила, что должна быть холодной и невозмутимой, точно зима, – и в большинстве случаев ей это удавалось. Но сейчас она чувствовала, как медленно тонет в грусти, которую никогда не могла выразить.

Она не просто позволила слезам скатиться по щекам – на этот раз Серафина шагнула в ванну и погрузилась под воду с головой. Вода приняла ее слезы, заглушила крики. Каштановые пряди плавно колыхались перед глазами, пока она не смежила веки, окончательно отрезав себя от внешнего мира. Задержав дыхание, она начала отсчет – проверяя, сколько сможет выдержать.

Десять секунд – не думая о друге, что предал.

Двадцать секунд – топя мачехино презрение.

Тридцать секунд – стиснув зубы от шепотков горожан, называющих ее чудовищем из-за этих глаз.

Сорок секунд – замораживая страх перед грядущим.

Пятьдесят секунд – хороня глубоко все свои «неблаговидные» поступки.

Шестьдесят секунд – пытаясь скрыть, как сильно ей иногда нравилось поступать «неблаговидно».

Она резко вынырнула, откашливаясь, однако лицо ее оставалось бесстрастным. Вода стекала по ресницам. «По одному кошмару за раз», – подумала она про себя.

Наспех завернувшись в потертое полотенце, Серафина встретила взгляд своего отражения в треснувшем зеркале. Вместо злости – лишь ироничная усмешка. Эти «неблаговидные» поступки, это клеймо воплощенного зла…

Иногда ей это нравилось. Слишком нравилось.