Путь Скорпиона

Фигурка Рузиль взмывала вверх, на канаты, удерживала равновесие на головокружительной высоте и скользила вниз по тонким лентам. Но и на земле её танец продолжал проникать в души зрителей. Они смотрели, и их лица горели надеждой.

И когда барабаны забили так часто, что зашлось сердце, а танцовщица быстро закрутилась, толпа начала скандировать «Ру-Ру! Ру-Ру!» и считать: «Раз, два, три, четыре..»

Она кружилась и, казалось, такой скорости не могла выдержать ни одна живая душа. Сейчас она упадёт! Рухнет с края сцены!

Но тело Рузиль не знало усталости.

«Тух-тух!» – в последний раз пробасил барабан. И всё смолкло.

Ру-Ру прошла по прямой три быстрых шажка и прыгнула в толпу.

Навстречу поднялся лес рук. Розовая фигурка словно нырнула в волны, но не утонула – замерла на поверхности. Зрители ликовали, свистели, смеялись.

Бережно девушку опустили, и она скрылась в толпе.

А на сцену под раскатистые удары медных тарелок начало подыматься чудо-юдо. Были у него и копыта, и длинные уши, и даже бычьи рога и пёстрая грива.

На переодетом осле восседал Ориоль, босоногий, в своей телогрейке из овчины, с деревянной короной на голове. В одной руке – тыква, в другой – деревянная булава.

Не дойдя и до половины наклонного помоста, осёл остановился. Ориоль, не теряя величавого вида, ударил пятками по бокам животного. Осёл не сдвинулся с места.

В толпе раздались смешки.

Ориоль снова попытался сдвинуть осла с места тычками – тот осклабился и крикнул.

Тогда Ориоль свистнул, и на сцену поднялся Зубрик в тунике без рукавов. Его оголённые руки напоминали перекрученные корни столетнего дуба. Просто стоя на земле, он был выше всадника.

Ориоль жестом показал, что хочет слезть. Зубрик подставил руки и согнулся. Ориоль всё с таким же чванством перекинул ноги, споткнулся и упал прямо в объятия Зубрику.

Толпа прыснула со смеху. Особенно громко хохотали дети на сушильнях.

Зубрик потоптался на месте с Ориолем на руках и осторожно поставил его на помост. Мнимый царь обошёл осла, как бы ища причину его остановки, поднял хвост и отшатнулся.

Ориоль показал Зубрику, что осла нужно сдвинуть. Тот упёр свои могучие ноги в доски и, напрягшись, начал толкать осла в зад. Осёл снова осклабился, но с места не сошёл.

Ориоль снова свистнул. Пришли Тамаз и Яго. Они тоже помогали толкать осла – ничего. Неудачливый король почесал булавой в затылке, затем поскрёб спину. Снова забрался на осла.

На этот раз Бродяги работали в команде: трое толкали, а Ориоль ударял пятками.

Не подействовало. Зрители хохотали до слёз.

Ориоль свистнул. С другой стороны сцены засеменил Ёркель в высоком колпаке. Он мрачно приблизился к ослу, вынул из колпака морковь, и осёл тут же пошёл за ним к центру сцены.

Зрители захлопали. Яго, Тамаз и Зубрик, поклонившись, ушли.

Ориоль спрыгнул на помост, снял корону и надел на голову Ёркелю. Ёркель тоже поклонился и ушёл.

Все смотрели на Ориоля. А он гладил ослика по носу и молчал. Потом внимательно оглядел толпу, так что Ахти показалось, будто даже его на дереве он одарил взглядом, и крикнул:

— Дурные вести или праздник? Что сначала?

— Праздник! – заревела толпа.

Ориоль закивал кудрявой головой, как бы говоря: «Да-да, это я предвидел».

— Едят ли после сладкого мёда горькую полынь? – спросил он.

— У нас и на обед одна полынь! Где бы мёду попробовать? – ответил женский голос.

— Так у нас этого добра полно, пчёлка моя! – вкрадчиво сказал Ориоль, чем вызвал тёплый смех. – Бери, да зубы береги.

Грянула музыка – и снова понеслось. Скакали по кругу Тамаз и Яго, схватившись в драке на острых мечах. Метали копья, попадая точно в мишени. Две капли крови, две песни, два клинка. И никогда Ахти ещё не видел таких послушных коней!

Выбегал на могучих ногах Зубрик и гнул железные пруты, держал на спине пирамиду из живых людей, поднимал лошадь вместе с седоком, натягивал самострел без рукояти и выжимал сок из ветки. Вызывал на поединок мужчин из толпы для борьбы на руках, и никто не мог одолеть его.

Выходил Ёркель, ведя на поводке редкого клыкастого зверя. Видом как тигр и крыса, быстрый и ловкий, зверь лазил на столбы и повисал на канатах, грозно рыча, а когда Ёркель позвонил в колокольчик, блаженно растянулся у ног лилипута.

Выкатывался на сцену и сам Ориоль и, сидя на чудо-колесе, подбрасывал в небо яблоки и нарочно ронял то одно, то другое в толпу. Перешучивался со зрителями, вызывал из них самых заметных – и длинного, и рыжего, и кого-то с культёй, и красавицу. Раздал всем инструменты, но самые неподходящие: длинному – короткую дудку, красавице – огромный барабан. Они будто бы играли музыку, да всё без толку. Зато дети и взрослые чуть животы не надорвали от смеха.

Постепенно отдельные номера акробатов, укротителей животных и паяцев слились в единое представление. А как – никто и не заметил.

Тьма вокруг сцены будто бы сгустилась, и в пятне света затрепетала, как мотылёк, живая история. Не вымысел, не сказка, но слух, обретший плоть, – для тех, кто так долго ждал в городах и деревнях возвращения Бродяг, ведь они собирали новости со всех дорог и окраин и приносили, как говорили в народе, «верную весть».

Зрители, не сговариваясь, подтянулись к помосту, стеснили ряды, жадно глядя на артистов.

В представлении никто не говорил со сцены о том, что было, что есть и что будет, прямо: об этом и так можно услышать на рынках и площадях. В представлении звучал лишь намёк на то, что волновало сердца и умы, образ грядущего, воплощённый в песнь или танец. Но такой язык был красноречивее слов, и даже дети понимали его.

Над Таурусом нависли тучи. Ранен в сердце могучий бык. Пала Исполина, матерь городов, и на её месте гнездится грозный враг.

Отец-император мёртв. Его место занял узурпатор. Тот, кому все поверили. Тот, кто являл собой пример верного подданного империи. Кто, на первый взгляд, не искал своего, желал народу процветания, обещал и делал то, что обещает.

Имя ему Мероншох – как зерно, ссыпаемое в мешки. Его перемелют в муку и выпекут хлеб. Но хлеб этот никого не насытит.

Мероншох – как шорох в ночи. Ты думаешь, это хлопает крыльями птица? То хищный зверь смотрит на тебя из кустов.

Мероншох – как пригоршня жемчужин. Он приманит тебя и наградит с лихвой. Но смотри, как бы его дары не оказались ледяным градом, который растает в твоём кармане и намочит штаны.