Мотылёк

Ветер игрался его рубашкой, надетой на Фэй, показывая иногда совсем нескромное, и Мотылёк не удержался, снова поцеловал её, забывая про завтрак.

Она устало прижалась к нему куда-то в основание шеи, нагло кусая. Её ноги обвили его, пятки больно стукнули в поясницу.

— Мотылёк… Я тебя люблю… Не дай мне улететь от тебя, хорошо?

— Хорошо, — согласился он.

— И, быть может, я когда-нибудь соглашусь стареть вместе с тобой.

— Я не старик, Фэй. Мне всего лет тридцать пять, максимум.

— Угу… — Она снова укусила его. — Ты мой. Никакой Альбе тебя не отдам. И Кревану тоже.

— А этот-то тут причем?

— А для чего ты ему был нужен? — Она довольно гнусно хихикнула. — Ты не интересовался этим, да?

— Я знаю, для чего я ему был нужен.

— Во-о-тт, я тебя ему не отдам: твоя удача — только твоя. Они с Гранатом одно время поделить тебя не могли… Впрочем, и Гранату я тебя тоже не отдам — он тебя видел Податью, чтобы лет так на триста и дольше забыть о страхе Тейнда… Ты же уже знаешь, что такое Тейнд?

Он кивнул — её дыхание щекотало кожу, заставляя ежиться и чуть отстраняться.

— Не отдам, — снова повторила Фэй и потерлась носом.

Одинокий дворник, подняв голову долго на них смотрел с улицы. Мотылёк для верности сложил крылья за спиной — без них его сложно опознать.

— Эх вы! Бесстыдники! — дворник качнул головой и пошел подметать пустые дневные улицы дальше.

Мотылёк не удержался и крикнул ему:

— Завидуй молча!

Фэй беззвучно рассмеялась, утыкаясь носом ему в грудь и нещадно щекоча.

— А я наивно думала, что ты на такое больше не способен…

Она чуть отстранилась, беря остывший стаканчик с кофе и почти залпом его выпивая.

— Вкусно! — призналась она, а потом нелогично попросила: — Можно ты, как взрослый и ответственный человек, отнесешь меня в кровать и даже дашь поспать?

— Да кто же спит — вечер уже! Самайн просыпается и готовится гульнуть! — возмутился он, но на руки её все же взял и послушно отнес в кровать.

Пакет с круассанами так и остался лежать на балюстраде. «Не в круассанах было дело!» — усмехнулся Мотылёк.

Сам же присел рядом, укрывая её одеялом от греха подальше — рубашка на Фэй совсем распахнулась, и Мотылёк понял, что не настолько он и взрослый.

Она даже чуть подвинулась на кровати, сонно шепча:

— Ложись…

— Не могу — у меня дела, Фэй.

Она сладко зевнула, давясь словами:

— Ка… Какие?

— Зеленый туман и убийства, конечно же.

— А что туман? Зачем он тебе?

— Этот туман убивает…

Фэй приоткрыла один глаз.

— Скажу тебе страшную тайну — в Зеленом тумане живут боглы. По весне они так устают от своих зимних злодейств, что начинают танцевать и призывать Весну. И тогда же, по Весне, они могут даровать жизнь. Я слышала историю… Девочка всю зиму проболела, и все говорили, что она вот-вот умрет. Она же хотела увидеть первый цветок по весне… И боглы услышали её в Зеленом тумане… Они подарили ей цветок-первоцвет. Он цвел и цвел перед её домом — всю весну, лето и осень, и даже зимой он цвел. И девочка выздоровела, она выросла и стала девушкой… А первоцвет все цвел и цвел… И поговаривали о свадьбе, и даже жених сыскался — приехал свататься и подарил ей первоцвет со словами, что она как этот цветок красивая и нежна… Только это был первоцвет из палисада этой девушки. Как только она узнала этот цветок, так и умерла… — Фэй снова зевнула и пробормотала, прячась с головой под подушкой: — А теперь вспомни про свою взрослость и дай старой мудрой фее поспать…

Мотылёк задумчиво повторил за Фэй, вспомнив старую сказку, которая вертелась у него в голове:

— … так она и умерла. А потом вновь пришли боглы и покарали парня за убийство девушки… И кого же тут карают боглы? Кого не сберег Стен и этот странный Башмачник?

Он принялся спешно одеваться — надо было проверить, пришел ли уже ответ из Весны про Башмачника, заодно Кревана проведать — может, этот старый прожженный лис что-то знает?

Только Кревана застать дома не удалось — точнее, дома вообще никого не было. Никто так и не открыл дверь на настойчивый стук Мотылька. Кажется, Креван сделал все, что хотел в Самайне, и уехал обратно в свое поместье, расположенное где-то в Ноябре. Отправляться туда Мотыльку было не с руки, и он решил, что позднее навестит лиса. В конце концов жили же они как-то век друг без друга?

По небу, где медленно плыли облака, к вечеру обещая затяжной дождь, пронесся, корябая душу, Гул.

— Святая ступица, зачем это⁈ — выругался Мотылёк себе под нос, бегом направляясь в Управу, хотя сердцем его тянуло в цирк — было страшно за Криса. Цирковой поезд уже должен был уехать, и в цирке оставался только Крис в ожидании новой труппы.

От Управы уже отъезжал паромобиль стражей. За рулем был Дуб, рядом сидела совсем бледная Альба — все же любят грогачи перерабатывать!

Паромобиль притормозил возле Мотылька, и Дуб, приспустив стекло, отчитался:

— Убийство, сэр. На набережной Каменки — только-только позвонили.

Мотылёк запрыгнул на подножку паромобиля и ухватился за крышу, для надежности выпустив крылья:

— Гони!

— Да, сэр!

Каменную набережную уже оцепили суровые грогачи, оттесняя толпу прочь от окровавленной кучи, в которую превратили чье-то тело. Струйки крови весело бежали по тротуарной плитке, капая в Каменку.

Мотылёк сглотнул — кажется, это опять были боглы, только они так убивали. Отвратительно воняло кровью. Ветер испуганно убежал — ему тут не нравилось. На клумбах трава нагло вздыбилась молодой порослью, а деревья расцвели. Сюда вслед за боглами пришла весна.

Толпа вокруг шепталась и тыкала пальцами в Мотылька — кажется, его снова считали виноватым в этой смерти. Единственное, в чем он действительно был виноват — он не смог прогнать Зеленый туман. Он его просто не ощущал — тот был частью мира, частью природы. Тот был весной в их богами забытой Осени.

Мотылёк склонился над телом, ругаясь — это явно была работа боглов: тело убитого разорвали точно так же, как Башмачника. Кругом валялись мертвые светлячки. Одного на протянутой ладони показал Дуб. Альба, осторожно приподняла платок, которым было накрыто лицо убитого. Мотылёк тут же выругался:

— Только этого не хватало!

— Сэр? — на него в упор смотрели Альба и Дуб.

— Я знаю его, одно время он выступал с нами. Это Билли Папийон. Точнее, он не Папийон по рождению, он только принял эту фамилию…

Дуб хлопнул себя по лбу и повинился: