Мотылёк

— А ведь такой красивый воспитанный мальчик был… Я же помню твой дебют в цирке. Вы тогда приехали на Ярмарку Самайна выступать. Тебе было шестнадцать. Нет, — тут же поправился Гранат: — Пятнадцать лет, и ты был в дикой опасности. Ты тогда парил над ареной…

Мотылёк скривился и поправил:

— Манежем, когда уже запомнишь, и опасность мне грозила только от тебя.

— И Кревана. И…

Мотылёк глухо сказал:

— Не смей называть это имя!

— Не буду, — покладисто согласился Гранат — он не любил конкурентов.

Он на миг прикрыл глаза, вспоминая, как это было…

Огромный цирк, набитый зрителями, как банка сардинами. Как же, братья Папийон выступали в Самайне! Воняло людьми, по́том, предвкушением и едой, попкорном и жаждой обмануться, благородными духами и холодным железом. Публика собралась разношерстная — от рабочих с пятнами въевшейся грязи в тела и простые грубые блузы на галёрке, до изысканных леди в шелках и бархате, сидевших в первых рядах и ложах. От гоблинов, кучками набившихся в кресла, до высоких трау, усаженных в проходах, чтобы не мешали другим зрителям. От хобгоблинов и лепреконов до дуллахана, где-то забывшего своего верного коня.

Они тогда с Креваном скучали в королевской ложе — Креван был в хороших отношениях с Джеком-фонарем Пятым. Только даже дружба с королем не защищает от скуки.

В цирке всё было как всегда. Надоедливая музыка, глупые шутки клоунов, потекший грим на лицах циркачей, устаревшие выступления — люди не в состоянии придумать что-то новое. Гранат уже собирался уходить прочь — даже Папийоны его не волновали, он видел их не раз в других цирках. И тут некстати погас свет. И вместо дешевого, дрянного оркестра запело море — громко, сильно, ритмом совпадая с боем внезапно ожившего сердца фейри. И над манежем сомкнулась морская гладь, а высоко на мостиках оказались они — братья Папийон в облегающих серебристых трико — яркие, юркие рыбки, плавающие в океане. И родилось невозможное.

Мотылька Гранат заметил сразу — и даже не из-за золота волос, слишком выбивающегося среди антрацитовой смоли Папийонов, а из-за чуда, которое он порождал — он, как верткая рыбка, «плавал» в воде, иногда замирая и… паря. Гранат мог поклясться на свое сердце — этот Мотылёк, действительно, летал! Он не прыгал с трапеции на трапецию, а потом в ловкие сильные руки ловитора. Он парил в воздухе сам по себе, даря вместе со своими глупыми сальто, пируэтами и стреддлами чудо.

— Этот Мотылёк — мой! — опередил Граната рыжий, как все фейри-лисы плутоватый Креван, слишком любивший людей — в его землях было весьма обширное человеческое кладбище. Он собирал людей не для Подати. Ему просто нравилось повелевать чужими судьбами.

— Размечтался, — прорычал Гранат, возвращаясь обратно в кресло. — Мотылёк пока ничей, а будет — моим!

Креван, обмахиваясь веером, хитро посмотрел на собрата фейри своими зелеными, слишком ярко загоревшимися от предвкушения глазами и напомнил очевидное:

— Я первый сказал.

Это было непреложно. Право фейри на выбор человека никто никогда не оспаривал. Но Гранат не позволит сгноить это золотоволосое чудо в родовых землях Кревана! Только не это. Мальчишка только его! Он первым разглядел это чудо.

Гранат заставил себя успокоиться и думать. Он уже сосредоточенно произнес:

— Сказать — не значит сделать. И уж тем более не значит — обладать. Это совсем не синонимы даже в устах одного из лучших фейри Неблагого двора, уж тебе ли не знать, Креван. И прежде, чем мы попытаемся разрушить нашу замечательную дружбу, предлагаю игру. Ход за ходом, чтобы не мешать друг другу и не рушить планы. Так и быть, твой ход первый. Попытайся поймать этого Мотылька. Одна попытка, один ход. Потом ход переходит мне. И так, пока кому-то из нас не повезет.

Креван расхохотался.

— Тебе этот Мотылёк не достанется. Но, так и быть, я согласен на игру. И мой ход… — Он бросил взгляд на арену, где Папийоны принимали заслуженные аплодисменты. — … будет хорошо продуман, раз ты так боишься, что этот Мотылёк строптив.

Гранат поправил его:

— Не строптив — у него ласковое сердце. Он неуловим — так вернее. И удачи тебе, Креван!

Он поспешил прочь из ложи — ему следовало собрать побольше сведений об этом мальчишке, чтобы хорошо продумать свой ход. Креван Мотылька не получит! Ни за что…

А Мотылёк с гордо выпрямленной спиной зашел за форганг и… Тут же рухнул — ноги его не держали. Стен хохотнул и обогнул его. Гарри промчался мимо, словно он пустое место. Мотылёк знал — он должен встать сам, но сил пока не было. Он полностью выложился на манеже.

Крис подошел к нему и протянул руку, помогая подняться:

— Ты молодец — я смотрел, как ты выступал. Для первого раза хорошо. Но только между нами — тройное сальто ты запорол.

Мотылёк, схватившись за его руку, встал на ватных ногах:

— Прости, Крис, подобное больше не повторится… Я… Я…

Сзади налетела на него Фэй, тут же набрасывая на его голову платок и целуя куда-то в ухо. Она громко проорала, чтобы перекричать оркестр, заигравший какой-то бравурный марш:

— Умничка!

Фэй вцепилась в его руку и потянула прочь, по-прежнему крича:

— Крис, прекращай читать нотации — ему надо отдохнуть и прийти в себя.

Крис кивнул:

— Вот именно, Фэй. Отдохнуть!

— Да-да-да…

Фэй потащила безвольного, уставшего, пропотевшего Мотылька за собой… Тот вечер навсегда врезался в память Мотылька. Он никогда больше не ощущал себя настолько свободным, отчаянно решительным и счастливым. Дурнем он тогда был, причем весьма отменным.

Они сидели на ступеньках вагончика Фэй, укрывшись пледами. В Самайне всегда было прохладно для теплолюбивого Мотылька. Черное небо раскинуло над ними звездные крылья, и обещало, что теперь весь мир будет у их ног. Они пили какую-то терпкую дрянь прямо из бутылки и глупо смеялись над совсем несмешными шутками. Наверное, это было приворотное зелье, а он и не понял. В Самайне тогда этой дряни было много, она продавалась на каждом шагу. Откуда-то привычно несло звериным духом, терпким ароматом полыни, дымом, остывающей после теплого дня пылью.

Мир кружился и орал криками счастья вместе с Мотыльком. Он взрывался смехом и неожиданными аплодисментами. Он дышал осенью и опасностью, но отчаянно храбрый Мотылёк этого не понимал, и потому он поцеловал её. Нагло. В губы. Сам был поражен своей смелостью. Она ответила ему слишком умело, только тогда он это не заметил.

Он целовал и целовал, а она, слишком часто отстраняясь, шептала, запуская руки в его волосы: