Мотылёк

Глава вторая

Фейри спорят на жизнь Мотылька

Джи приходил на манеж первым, а уходил последним — чтобы не мешать репетировать другим. И нет, его не укачивало, но стоило Стену поднять его первый раз на трапеции, как мальчишка тут же усомнился, что хочет летать. Это было страшно. Ярко освещенный тренировочный манеж стал совсем крошечным под его ногами, а цирковые, наблюдавшие за ним, мелкими, как куклы в театре, с такими же грубо намалеванными лицами, показывающими саму суть. Стен почему-то напоминал перепуганному Джи злого Арлекина, таинственная Фэй превратилась в Коломбину, остальные стали грубыми масками, за которыми непонятно что скрывалось. Криса Джи не видел.

Стен поднимал трапецию выше и выше, под самый купол, а Фэй смеялась и подначивала его, крича: «Выше! Еще выше!! Под самый купол!!!» Ей было смешно, а у Джи даже пальцы вспотели от страха. Сердце забыло, как биться в тесной клетке груди. Джи сильнее цеплялся пальцами в такую ненадежную трапецию, под которой была бездна, зовущая к себе, но о пощаде не просил, и даже принялся раскачиваться, как от него требовали с манежа, хотя перед глазами все плыло и двоилось.

Это уже потом он узнал от Криса — полетчики не работают на такой высоте. Это потом он выяснил — на выступлениях, когда зал погружен в темноту, страх высоты исчезает, и остается только полет. Это потом он вспомнил про защитную сетку, которую в первый его раз не натянули. Это потом он понял, что и Стен, и Фэй любят злые шутки. Хотя ладная, худенькая девчонка с короткими черными, как смоль, волосами и улыбкой на пол-лица ему безумно нравилась, даже несмотря на злые шутки. При виде нее становилось жарко в груди и тесно в штанах.

Тогда, буквально сползая с ужасно качающейся трапеции, опущенной из-под купола цирка, Джи без сил опустился в опилки, которыми был засыпан манеж. Он с ужасом понял одно — полетчиком ему не быть. Его руки дрожали, а ног он почти не чувствовал. Они были как желе и оказались не способны его удержать. Он должен был сделать стремительный лихой кульбит, завершая свое первое представление, а вместо этого лежал и судорожно дышал в пропахшие потом и древесной свежестью опилки.

Крис перепрыгнул через барьер и скомандовал, пройдя мимо Джи:

— А теперь шутки в сторону — живо натягивать сетку и мостик.

Все без пререканий и лишних слов бросились выполнять его распоряжения. Даже Стен не стал острить и возмущаться. Даже Фэй легко и непринужденно принялась тянуть веревки наравне со всеми.

Джи, так и валявшегося в опилках, никто не замечал. Даже Крис. Это было хуже, чем крики его старого хозяина и удары трости по спине, заставляющие мальчишку через боль и слезы выполнять пугающие трюки. Игнорирование означало одно — закончится тренировка и его вновь продадут кому-то, где ему никогда не выходить на манеж и не летать под куполом цирка. Страх лишил его мечты.

Молчать и не напоминать о себе было правильнее. Так удар будет менее болезненным, но Джи так не мог.

— А что будет, если у меня не получится летать? — все же спросил он.

Джи медленно, тщательно просчитывая, как старик, каждое движение сел и старательно оперся на выпрямленные руки, чтобы не упасть обратно в опилки. Ответ было страшно услышать, но не знать своей участи хуже в разы.

Стен, разминаясь, пожал плечами и буркнул:

— Впарим каким-нибудь дуракам — у них будешь отрабатывать свою стоимость.

Джи сглотнул. Он так и знал.

Фэй опустилась на корточки рядом с ним и опять поправила платок на его голове, пряча золотые локоны. Локоны, которые лишили его свободы и надежды на счастливую жизнь. Зря матушка назвала его Джиоллейдхом, что значит «золото».

Фэй, словно не она вместе со Стеном смеялась над глупым мальчишкой, откровенно трусящим под куполом цирка, мягко сказала:

— Да не дрейфь, еще привыкнешь к высоте. Это при свете дня страшно, когда все видно, а в темноте рождается магия полета…

Джи заставил себя выпрямиться:

— А если не привыкну?

Ему было отчаянно страшно. Крис бросил на его косой взгляд и вмешался, успокаивая Джи:

— Никто никого продавать не будет. Не сможешь летать — будешь отвечать за безопасность. Так что встал, руки в ноги, и вперед! Фэй, покажи ему все виды узлов и познакомь с лебедками. Стен, кончай валять дурака — помогай натягивать сетку! Гарри, Билл, где лестница⁈

Джи заставил себя встать.

Фэй, поднимаясь на ноги в кувырке, стукнула его по плечу и пообещала:

— Не бойся, я тебя всему научу. Ты отныне мой ученик. Ведь ты мой, златокудрый ты мальчишка?

И Джи, сглотнув, подтвердил:

— Да, Фэй, я твой.

Только почему-то в горле жутко пересохло и сердце пустилось вскачь. Фэй стянула с головы Джи платок и с удовольствием взъерошила его короткие волосы:

— Точно, ты мой!.. — Она озорно подмигнула ему. — Пошли, а то Крис нас съест и скажет, что так и было! Кстати, тебе нужно имя! Я нарекаю тебя Мотыльком! Вот! Слышал, Крис? Дурнушка теперь Мотылёк. И он только МОЙ!

* * *

Гранат, конечно, лгал. Нигде не было предначертано, что судьба Мотылька должна быть связана с фейри. Просто так… получилось. Просто Мотылёк оказался очень красивым и очень одаренным, а еще связался совсем не с той компанией, отсюда и все его беды. Не стоило его вызывающе называть Золотом.

Гранат окинул взглядом нового Мотылька — худой, высокий, наверняка, гибкий, как и раньше. А ведь нагло когда-то в глаза лгал, что никогда больше не сможет стать худым и легким на подъем. Лгал, что никогда больше не сможет летать — сил, якобы, не хватит поднять такой вес. Гранат довольно улыбнулся — то, каким сейчас стал Мотылёк, ему все равно нравилось, и отказываться от этого красивого, одаренного человеческого дитя он не будет — только не сейчас. Подать, которую надо платить каждые семь лет, так и висела над Гранатом и всеми фейри. Единственное, что портило Мотылька, это была лысина — так и хотелось чем-нибудь прикрыть, чтобы не мерз…

— Волосы верни, пожалуйста!

Мотылёк качнул головой и веско сказал, доказывая, что молодость можно легко с себя скинуть, а вот груз прожитых лет и опыт не исчезает вместе с морщинами:

— Не приказывай. Власти надо мной у тебя по-прежнему нет.

Гранат со вселенской скорбью в голосе произнес:

— Но я же сказал: «Пожалуйста!»

Словно это вежливое слово, нечасто произносимое фейри, привыкшими чувствовать себя хозяевами жизни, могло что-то изменить.

— И все равно не работает, — жестко отрезал Мотылёк.

Гранат вздохнул так жалостливо, что даже форганг заколыхался: