Мотылёк

— Это сегодня пришло в Самайн и в цирк. Я должен знать, чтобы защитить вас и всех жителей.

Крис присел на свою кровать, кутаясь в одеяло — было прохладно.

— В таком вот тумане погиб мой друг… Мы… Мы вместе выступали. Нас тогда было шестеро. Я, Стен, Риган, Билли, Кас и Гаррет. Вот Гаррет и попал как-то в туман. Это было в Остаре… Тогда весна запоздала, а когда пришла… Пришла она туманами, которые выплюнули из себя то, что было когда-то Гарретом. Поверь, то, что от него осталось, выглядело страшно. Я не хочу такое вспоминать.

— За что так с ним?

— Думаешь, туманы нам это объяснили? Нет, конечно. Никто не знал, за что так с ним обошлись…

— А второй раз?

— А второй раз… Второй раз это было в Имболке — зеленый туман окутал городок, а утром только и разговоров было о разорванном теле какого-то парня. Кажется, он перед этим расстался с девушкой, только вот на смерть от неразделенной любви это не тянуло.

Мотылёк нахмурился — не получалось у него связать зеленый туман, пропахший весной, и кровавое убийство.

— А Голдберри?

Крис нахмурился, словно не хотел вспоминать или рассказывать, но потом все же пробормотал:

— Это было в Бельтейн. Тогда мы выступали там, на празднике костров. Тогда в зеленый туман вошли и не вышли лорд Алистер и его жена.

— И?

— Ты не видел, сколько там было крови после тумана. Я думаю, что от семейной четы Голдберри ничего не осталось.

— Странно, что я о Голдберри и тумане ничего не слышал. Говорили лишь, что они уехали и пока не вернулись.

Крис жестко сказал:

— Это Голдберри. Они досконально соблюдают правила приличия так, как сами это понимают. Неприлично проявлять чувства, неприлично влюбляться, неприлично следовать зову сердца, неприлично влипать в неприятности, неприлично, чтобы о твоих бедах знали окружающие — не дай боги руку помощи немытую протянут! — последние слова он буквально выплюнул. — Неприлично быть самим собой, настолько неприлично, что проще забыть, чем помнить о неприличном.

— Крис? Что-то случилось между тобой и Голдберри?

Тот качнул головой:

— Не бери в голову. Это уже дело давнего прошлого… Тут недавно леди Мэгги украли стражи Зимы — так об этом все узнали, потому что больше не осталось Голдберри, которые бы замяли ситуацию. А вот как она вернулась — никто не знает. Ибо неприлично! С леди никогда не случается ничего предосудительного, а иначе это не леди! Никто не знает — как, когда, почему, что случилось с леди Мэгги, как вырвалась от стражей Зимы, почему больше не носит декольте, почему вокруг неё теперь увивается кумихо — принц, считавшийся мертвым. Это неприлично, а потому никто и никогда не узнает правды. Голдберри умеют держать лицо, так что о том, что Алистер Голдберри и его жена пропали в зеленом тумане никто и никогда тут не узнает. — Он поднял глаза на Мотылька. — Прости, что-то я увлекся семейством Голдберри, а ведь слово себе давал — забыть о них раз и навсегда.

Мотылёк кивнул и не рискнул продолжать расспрашивать об этом — видно было, что Крису чертовски больно. Он поменял тему, возвращаясь к туману:

— Еще жертвы были?

— Больше я о таком не слышал.

Мотылёк тут же спросил:

— Какой был промежуток между появлением тумана?

— Гаррет погиб за два года до твоего появления. Лорд Алистер исчез три года назад. Так что не думаю, что тут есть какая-то связь. Что-то еще?

— Не знаю… Не знаю… А тогда перед появлением тумана был Гул небес?

Крис надолго замолчал, потом лег на подушку, закладывая руки себе под голову.

— Нет, не было. Я не помню, чтобы в Весне мы хоть раз слышали Гул небес. Что-то еще?

— Сегодня Гул небес слышал?

— Да все слышали… О, пока помню — две седьмицы назад тоже был Гул.

— Точнее дату не скажешь? Или вспомнишь — до убийства Башмачника на площади Ноября?

Крис долго молчал, старательно вспоминая — знал, как это важно для Мотылька.

— Знаешь, я не уверен, но за день или два до того самого страшного убийства. Что-то еще?

Мотылёк задумчиво сказал:

— Нет, спасибо, пока ничего умного в голову не идет… Гаси свет — пора спать.

— Как скажешь, Мотылёк… — Он протянул руку и закрыл вентиль газа у настенной лампы. — И ты подумай над своей молодостью. Фэй… Она… Она же единственная для тебя. Не стоит её терять из-за глупости.

— Да, из-за глупости не стоит. А вот по зрелому размышлению — да… — Мотылёк смотрел в потолок и видел не его. Видел смеющуюся Фэй, тормошащую его и требующую: «Скажи, что ты мой! Скажи так, чтобы все услышали, чтобы все знали — ты мой!». И он кричал, потому что не видел иной жизни, когда задыхаешься в её объятьях, когда рождаешься вновь и вновь в её руках, без сил опускаясь на мокрые простыни, когда кричишь от наслаждения в небеса, потому что её губы не знают стыда, когда ловишь каждый её вздох, рожденный тобой, каждый её крик, каждый её стон, и знаешь — его вызвал ты!

Он любил её, и ничего не мог с этим поделать.

Только он повзрослел и не так, как хотела Фэй.

Он все же смежил глаза, только и перед закрытыми глазами была она.

Они могли бы сегодня идти и смеяться в небеса, есть яблоки в карамели, кусая с разных сторон, чтоб встретиться губами где-то посередине, крутиться на карусели и пить горячий глинтвейн, чтобы согреться. А целоваться они бы начали еще на лестнице второго этажа, и плевать было бы на Граната и его попытки урезонить. Они бы не спали всю ночь и встречали рассвет вместе на перилах балкона, раскинув руки балансируя над улицами в тумане… И он снова бы целовал её и любил долго и нежно, как она всегда требовала. И плевать на воспитанность и человеческое ханжество.