Мотылёк

Глава четырнадцатая

Приходит Зеленый туман

Она сидела в парке, откинувшись на спинку скамейки. В руках у неё был пакетик с жареными каштанами — Самайн самое время для них.

Она жмурилась от яркого солнца, пробивавшегося через золотую крону кленов, и не знала, что делать с изменениями в Мотыльке. Такой Мотылёк её пугал. Такой Мотылёк вряд ли когда-нибудь захочет орать в небеса по её просьбе: «Я твой!».

Такой Мотылёк точно не легок на подъем. Такой Мотылёк не потащит тебя с улыбкой на пол-лица куда-то на карусели. Он будет досконально рассматривать аттракционы, выбирая наиболее безопасный. Такой Мотылёк не рванет за круассанами в пять утра лишь потому, что ей захотелось. Такой Мотылёк не будет кружить её в небесах и орать миру о своей любви. Возможно, у нового Мотылька есть новые достоинства, но… Он не пройдет, дурачась на руках по лестнице, просто потому что у него хорошее настроение. Он не будет делать кульбиты на улице просто так. И не сорвется вместе с ней куда-нибудь на речку, купаться в ледяной воде нагишом, чтобы потом греться друг о друга, даря свою любовь. Да и… Представить его нагим Фэй не могла. Это тоже самое, что представить без одежд Кревана, может, даже хуже… Даже Граната можно представить в своей постели, но не Мотылька… Этот Мотылёк был тяжел, солиден, он врос в землю, забывая о небесах. Все безумства этого Мотылька остались в далеком прошлом. Прошлом, которое она пропустила. Быть может, зря. Не пропусти она его, быть может, сейчас они бы все же были вместе, и она могла бы его целовать, как целовала на ступеньках дворца.

Мотылёк пришел ровно в шесть. Её Мотылёк примчался бы раньше не в силах выносить разлуку. Он принес букет цветов, и при свете солнца изменения в нем были еще ужаснее.

Он улыбнулся.

— Прогуляемся до цирка пешком или?

— На пароцикле! — Она легко вскочила. Если он будет сидеть, как пассажир, то она не будет видеть его откровенную старость. — Я договорилась с гаражом — они обещали к шести уже держать котел нагретым. Не хочу заставлять Криса ждать твоего возвращения в мир живых еще дольше.

— Да… Главное, чтобы двойной удар восставших из мертвых не оказался роковым… — прошептал Мотылёк спине Фэй — она уже умчалась прочь из парка за своим железным конем.

* * *

Начинались робкие осенние сиреневые сумерки, солнце медленно садилось за холмы, и ветер засыпал в кронах деревьев — у подножия Сонных холмов все было засажено терновником и ивами. Улицы, наоборот, проснулись — на них высыпали прогуливающиеся парочки и гости из других лун Осени, ищущие приключений и незабываемых впечатлений.

Фэй припарковалась перед служебным входом в цирк, и охрана дар речи потеряла при виде стягивающего с кожаный шлем Мотылька, а потом их добила Фэй, небрежно бросившая шлем и гогглы в багажник пароцикла.

Один из охранников, полноватый, низкорослый Стив только и выдавил из себя:

— Мило-о-орд! Вы вернулись! А эти-то… А эти-то… А эти-то зеленое представление* завтра объявили! Представляете — зеленое! А я ж говорил…

(Зеленое представление или зелёнка — последнее, закрывающее гастроли выступление, в котором разрешено отступление от программы на шутки циркачей друг над другом, это аналог капустника в театре)

Мотылёк пожал его руку.

— Привет, Стив. Я вернулся, только я теперь не Джек, а обратно Мотылёк и простой страж.

Он кивком поздоровался с остальными охранниками, чьих имен не помнил.

— Дык… — Стив оглядел раздавшуюся в плечах и не только там фигуру Мотылька и кивнул. — Ясен пень, что на верхотуру вы теперь не полезете… Не солидно, — добавил он, утешая Мотылька.

Фэй прищурила глаза и просто прошла мимо них.

Мотылёк хлопнул на прощание по плечу Стива и помчался за Фэй, пусть и выглядело это тоже… несолидно.

Стив крикнул ему в спину:

— Папийоны на втором этаже на репетиционном манеже!

В цирке ничего не изменилось — те же запахи животных, краски, опилок, пота… Те же цирковые, обязательно останавливающиеся и обнимающие в произвольном порядке Фэй и Мотылька. То же ощущение родного дома, когда долго-долго странствовал, и вот вернулся домой, где ждут свои — братья, сестры и он… Отец.

Крис, снизу наблюдавший за крутившими сальто на трапеции девочками (три года назад Мотылёк помог выкупить двух силки, пропадавших в рабстве у путешественников-торговцев), лишь вздрогнул и удивленно протер глаза. А потом Мотылёк сам обнял его и прислонился лбом к его лбу, шепча:

— Я вернулся. И я жив — прости, что причинил столько боли своей выходкой.

Крис рукой взлохматил его волосы.

— К черту извинения! Ты жив — это главное!

Фэй неуверенно стояла у входа на манеж и не знала, стоит ли делать шаг. Из её знакомых на манеже был только Стен и Крис. Остальных полетчиков она не знала.

Время — странная величина в мире, где Колесо года остановилось. Кто-то проживает обычную жизнь: рождение, молодость, взросление, старение, смерть, а кто-то замирает в одной поре. И дело даже не в тебе самом, а в окружающих. Живущие оседло, в одном дне Колеса года, знают, что человек должен расти и стареть… И потому все строго следят за своими соседями — никто не должен выбиваться, каждый должен меняться. Потому и оседлые меняются и стареют. Не умирают — каждый боится смерти, все знают — сейчас ты допустишь смерть соседа, а завтра окружающие вспомнят, что и тебе пора из этого мира. И потому здесь быстро вырастают из колыбели — чужие дети всегда быстро растут, так что не спрячешь свое дитя от соседей — махом вылезет из колыбели и тут же выйдет на работу… А вот пора зрелости тут долгая.

Путешествующие изо дня в день не зависят от окружающих — цирк приезжает раз в полгода, а то и реже, тут помнят артистов молодыми и сильными. Путешественники не стареют и подчас не взрослеют — им это не нужно, их все помнят молодыми.

Вот и Стен совсем не изменился — он был все таким же тридцатилетним и упертым.

А Крис… Он был таким, как его когда-то впервые увидел у форганга Мотылёк. Старость, настигшая его в пустыне, отступила. Фэй обижено поджала губы — значит, Крису Мотылёк отодвинул старость, а самому себе не захотел! Даже ради неё не захотел!!!

Стен сам направился к Фэй и взревел:

— А-а-абалдеть!!! Два мертвеца сразу — да это нашествие слуа!

Мотылёк одними губами прошептал:

— Прости, отец…

Он развернулся и указал рукой на Фэй, утопавшей в объятьях Стена: