Мотылёк

Глава десятая

Мотылек не узнает Самайн

Она стояла на крыльце бара «Счастливые сны» и до сих пор не могла поверить — Мотылёк жив. Её Джи, которого она больше никогда, ни за что не назовет по имени, жив. Даже потеряв власть, он выжил. А перед глазами так и стояло то утро во влажном, всегда пахшем для неё надеждой Имболке, когда уличный мальчишка, пробегая вниз по улице, прокричал:

— Свежие новости, свежие новости! Король Джек-фонарь Шестой мертв! Покупайте свежие новости! В убийстве короля подозревается Джек-фонарь Седьмой! Улик против него не обнаружено! Признает ли его Самайн, как когда-то признал убийцу короля Джека-фонаря Пятого⁈

Она тогда еле развела трясущимися руками огонь в котле своего пароцикла и рванула без вещей в Самайн, даже понимая — не успеет. Ни за что, не в этот раз. Не успеет его спасти — она безнадежно опоздала, но все равно неслась сломя голову через Весну и Лето, столкнувшись в Лите со злым лордом Креваном.

Она остановилась там на дозаправку — ей нужны были вода и дизель. Дорога через пустыню коварна, уж она-то это знала. Холодало, солнце стремительно уходило за горизонт. Ветер игрался песком, гоняя его на вусмерть утрамбованной земле последней стоянки перед Июлем. Фэй стащила гогглы, скинула шлем, бросая его на багажник пароцикла, и нетерпеливо ждала своей очереди на заправку, осматриваясь.

Все нефтяные поля позднего Июня, покуда хватало глаз, были заняты стоящими, полностью заправленными поездами с топливом (над локомобилями были приподняты предупреждающие об огнеопасности алые флаги), но никто не спешил в путь — лорд Креван потрясал основательно набитым кошельком перед капитанами поездов, столпившимся у управления Дорогами. Ветер выборочно доносил до Фэй его слова:

— И чтобы… с горючкой… не… без моего ведома в Самайн!!!

Креван отдал кошелек начальнику нефтепорта.

Подошла очередь Фэй к гидроколонке, и она протянула пару золотых бойкому местному мальчишке, смуглокожему и гибкому, как гимнаст.

— Полный бак и две канистры в запас.

Мальчишка, одетый лишь в широкие белые штаны, подхваченные лентами у щиколоток, спешно занялся заправкой воды — тут она стоила гораздо дороже, чем топливо.

Фей краем глаза заметила, что лорд Креван направился к ней — уехать она не успевала. Поправив повязку на лице, она старательно делала вид, что занята наведением порядка в прицепе, купленном тут же для перевозки канистр с дизелем, но сиятельного фейри её занятость не остановила. Он склонился в поклоне:

— Добрый день, леди Фея.

Она прищурилась, поднимая на него глаза и замечая, что лис ни капли не изменился — все такой же спесивый, рыжий и злой. И привычно обольстительный — узкие штаны, черная, как крыло ворона, рубашка с кружевами, никогда не слышавшая о великом отречении мужчин, расшитый золотыми листьями жилет и наброшенный на плечи сюртук с летящими, словно крылья, шелковыми рукавами. Неизменный веер в руках и зонт-трость, где, как полагала Фэй, пряталась ныне запрещенная шпага.

Фея сделала реверанс, понимая, как смешно и при этом жалко смотрится в кожаных облегающих штанах и мужской куртке на фоне Кревана, даже в этой жаре выглядевшего свежо и прохладно, словно он прогуливается под сенью деревьев.

— И вам того же, лорд Креван. И простите, я спешу.

— Если вы в Самайн, то вы опоздали. Мэр Дампнесс и леди Голдберри из Мабона уже признали власть Джека-фонаря Седьмого. Самайн еще держится, но, боюсь, и он скоро сдастся, признавая его королем. Поздно оспаривать власть нового короля.

— Я еду не для этого, — сухо сказала Фэй.

Креван внимательно окидывал её взглядом, а потом неожиданно посоветовал:

— Возьмите с собой побольше топлива. Отсюда и до Имболка топлива отныне днем с огнем не сыскать.

— С чего бы это, лорд Креван?

— С того, что я ужасающе мстителен, как и положено рыцарю Неблагого двора.

— И кому же вы мстите?

Он поправил волосы Фэй, налетевшие ей на лицо — поднимался поющий ветер, обещая бурю.

— Тому же, для кого вы вновь купили револьвер, леди Фея. — Его взгляд остановился на кобуре, которая болталась у неё на ремне. — Вы опять заигрываете с холодным железом. В прошлый раз оно свело вас с ума и заставило творить непростительные глупости.

— Вас это не касается.

Она с трудом подавила рвущуюся следом фразу: «И глупости меня заставили делать вы!» — лорд Креван может такого и не простить.

Он кивнул.

— Как скажете. Удачи в пути, леди Фея!

Он пошел прочь, печатая шаг.

— Сволочь, — прошептала ему в спину Фэй, платком вытирая лоб после его прикосновения — оно было грязным и липким. — Обворожительная, наглая, хвостатая сволочь…

Она в качестве благодарности кинула медную монетку мальчишке, уже загрузившему дополнительные канистры с водой в прицеп, и, наплевав на предупреждение о поющих песках, рванула в Июль. Её ждал Самайн и её мелкая, ненужная Мотыльку месть. Но она фейри, она иначе не умеет…

— Фэй? — на неё с тревогой смотрел Мотылёк. — Что-то случилось? Тебе нехорошо?

Она снова ущипнула себя за запястье, чтобы оказаться здесь, в Самайне, рядом с Мотыльком, а не в жарком, ненавистном Июле — тогда ей только месть и помогла выжить. И предупреждение лорда Кревана, конечно же, будь он неладен.

Мотылёк поймал её руку и крайне возмутительно поцеловал хрупкое запястье, аккурат поверх свежих синяков. Иные времена пошли ему на пользу, лишая чопорности и излишней стыдливости. Она даже задумалась — а как теперь он отнесется к поцелуям при всех? Раньше он даже на манеже, когда в репризах надо было кого-то целовать, стеснялся и краснел хуже девчонок.

Фэй одернула черный манжет и задорно улыбнулась.

— Что ты! Сейчас впервые за долгие годы все хорошо.

— Мелкая обманщица…

Его указательный палец ткнул её в нос. Фэй приподнялась на цыпочках в попытке посмотреть ему в глаза.

— Нет. Все очень хорошо. А воспоминания… Они пройдут — мы, фейри, как никто умеем забывать.

— Как скажешь, моя фея, но я тебе все же должен хороший день. Только… — Мотылёк вдохнул полной грудью любимый воздух Самайна и признался: — Знаешь, а мне впервые за долгие годы в Самайне плохо… Тут что-то не так. Вот уж не думал, что Джек не справится…

В Самайне было странно… Уже пахло обновлением, радостью, смехом, теплом, но Мотылёк чувствовал, как Самайн жаловался ему на запахи крови, похоти, страха и липкого пота.