Мотылёк

Глава восьмая

Джек улетает прочь

Последующие годы Мотылёк не хотел бы помнить. После потери Фэй у него было сил жить. И крылья, эти дурацкие крылья, которые должны быть принадлежать Фэй, а не ему… Они резали все: подушки, одеяла, одежду, особенно брюки… А еще они то и дело пытались поднятым сквозняком затушить его свечу в голове-тыкве. Случись это, наверное, он был бы рад. Его заставила жить лишь маленькая испуганная девочка-уборщица, та самая, что просила его бежать. Во дворце отрицали, что знали её. Все говорили, что детей тут нет. Но исчезнувшее печенье, которое Джек оставлял на консольном столе в спальне и крошки в его кровати, подсказывали ему, что ему нагло лгали в лицо. Только через месяц он смог заловить мелкую печеньелюбительницу, заставляя её плакать навзрыд. Ей было от силы года три, может, четыре, и она отчаянно боялась всего в этом мире, особенно ведьму Пэм из Лощины и динни ши Кревана и Граната. Что ж, ему пришлось пообещать, что они никогда не смогут причинить ей боль. Они никогда не приблизятся к его леди Опочивали.

И видят боги этого погибшего мира, он сдержал свое слово. Он вычистил Самайн от швали и тварей, от гоблинов и ведьм, от мертвяков и динни ши. Потом он встретил Джека с Вики и понял, что его время в Самайне пришло к концу… Только Сэнди-Песочник запретил просто так передавать корону Самайна. Он сказал, что её надо заслужить. Джек, потерявший Вики и все же вернувшийся за ней из своего Счастливого дня, доказал, что достоин короны. Теперь надо выполнять свою часть сделки — прожить жизнь Джека.

* * *

Мотылёк молчал, сидя на бортике манежа. Зря все же Гранат пришел и разбудил память. Зря…

Он встал и прошелся по манежу, не зная, куда себя девать от боли. Его Фэй. Его Фея. Его любимая фея… Фея, научившая его летать. Фея, подарившая ему крылья. Фея, не пережившая его слов о ненависти…

Гранат кашлянул, напоминая о себе:

— Мотылёк…

Он резко развернулся. Серпантин, щедро разбросанный повсюду намотался ему на ноги.

— Не смей называть её имя.

— Да я уже понял, что ты до сих пор помнишь эту наглую феечку. И все, я молчу. Я тебя ей не отдал бы никогда. Ты — мой.

Мотылёк скривился.

— Она так тоже говорила.

Гранат махнул рукой, мол дело далёкого прошлого, и кто помянет, тому глаз вон.

— Говорила и говорила. Ты мне лучше скажи об участи другой феечки. Или Вики ведьма?

— А ты не видел её?

Мотылёк дернул ногой, разрывая серпантин.

Гранат качнул головой:

— Нет, Джек еще не соизволил нас с ней познакомить… Наверное, сам строит планы на эту девочку… Так… Я отвлекся. Прежде ответь — что ты будешь делать с горюющими родителями Вики? Они же даже попрощаться с дочерью не успели. Или ты им притащишь хладный труп Вики? Усыпишь её в лучших традиция Шекспира?

Мотылёк криво улыбнулся.

— Вики тоже поедет со мной. И в каком-нибудь Тьмутаракани дзен, йога или здоровое питание вылечат Вики окончательно… Вики же хорошая девочка — она будет звонить родителям, она их не забудет… И не нуди — все будет хорошо. Лучше скажи — ты же пришел сделать свой очередной ход в игре, да?

Гранат благородно возмутился:

— Вот еще. Я ругать тебя пришел.

— За что? — удивился Мотылёк. То, что его будет ругать именно Гранат, он не ожидал. Ведь с точки зрения этого фейри, для него все складывалось удачно — Мотылька больше не защищал Самайн.

— За амнезию Джека, — сурово сказал Гранат. — Из-за тебя он чуть не потерял Вики. А я тебя всегда считал хорошим мальчиком… За что ты так с ним?

— Не поверишь — не я.

Гранат и впрямь не поверил:

— Чтобы кто-то пошел против воли самого Джека-фонаря Шестого? Ты прав — не верю.

— А все же такие существа есть.

— Ну-ну… Мотылёк, не надо лгать да так еще нелепо.

— Я не лгу, — спокойно сказал Мотылёк.

Гранат лишь отмахнулся от него:

— Да-да-да, все мы фейри лишь чуть недоговариваем. А ты стал настоящим фейри — так играл мальчишкой.

Мотылёк рассмеялся.

— И снова не поверишь — не играл. А если бы и играл, то все равно не им.

Гранат встал с бортика и прошелся по манежу вслед за Мотыльком:

— Да-да-да, ты опять чуть недоговариваешь.

— Это Вики привела Джека. Она пусть и не опилочный ребенок, но вся пронизана духом цирка. Я сразу понял, как увидел эту парочку, пришедшую на Ярмарку — они то, что я давно ждал. Я видел их каждый Самайн, когда получал свободу. Разные ярмарки, разные цирки, разные труппы… Но они всегда приходили. Вики и Джек, Джек и Вики. Я ждал этой осени безумно долго — я заслужил свободу, а они заслужили свой праздник.

— Только подарил ты им праздник странновато.

— Еще раз для глухих — это не я. Это Сэнди. Тебе имя о чем-нибудь говорит?

Гранат рассмеялся, словно Мотылёк сказал отменную шутку:

— О, еще на клоуна скинь все.

— Сэнди — Песочник. Причем я не заметил, когда он стал Черным Песочником.

— Да ну! — Гранат даже на носки привстал, заглядывая в глаза Мотылька, тот все же стал такой же оглоблей, как и Джек.

Мотылёк подтвердил свои слова:

— Да… Сэнди — Черный Песочник. Тот, кто дарует последний сон, тот, кто забирает жизнь. И он не хотел отдавать жизнь Вики — он вцепился в неё всеми своим лапами. Пришлось торговаться с ним.

Мотылёк надолго замолчал.

— И? — настороженно напомнил о себе Гранат. — Представь себе, я помню, у тебя всегда были проблемы с песками.

Мотылёк вскинулся — помнить пески он не хотел. Они до сих пор приходили к нему в жарких кошмарах.

— Это вы тогда устроили проблемы, а не я. Это ты и Креван чуть не убили всех цирковых Папийона. До сих пор удивляюсь, как тебе все же хватило совести вернуть им горючку и воду до Ламмаса.

Гранат отмахнулся, как будто это то, что не стоило и упоминания.

— Потом еще раз похвалишь, хорошо? А сейчас давай ближе к делу. И ближе к Песочнику и Вики.

— Он выдвинул условия: Джек получит свою Вики только в одном случае — если вернется за ней несмотря ни на что. Если вспомнит её, вопреки всему. Только тогда Черный Песочник обещал отступить и отдать её жизнь.

Гранат прищурился.

— Я Джека две луны отпаивал своими зельями.

— Говорю же — это не я. Это Черный Песочник и его условие.

— Я на Джека даже «Осеннюю грусть» не пожалел!

О том, что Джек отказался её пить, он предусмотрительно не стал упоминать. Фейри не лгут, они просто не договаривают.

Мотылёк впервые за разговор посмотрел Гранату в глаза — прямо, открыто, неверяще, а потом сказал: