Мотылёк

— Если это действительно так, то я твой должник.

Гранат расплылся в улыбке.

— Что есть, то есть. Ты мой должник.

— Как решишь, что хочешь от меня — просто позови.

— Да зачем же тебя сейчас звать. Я знаю, что от тебя хочу. Я хочу вновь увидеть твой полет, и теперь разговорами о том, что ты набрал вес или постарел, ты не отделаешься.

Мотылёк уточнил:

— Полет? Под куполом цирка?

— Размечтался. Я хочу увидеть тебя на фоне звезд. Я хочу увидеть тебя на свободе. Я хочу увидеть тебя на улице. И прежде, чем начнешь возражать, напомню — до рассвета еще два часа, а на улицах города угомонились уже даже самые настырные. А кто не угомонился, то настолько пьян, что не поверит свои глазам. Я хочу, чтобы ты летал, как тогда…

Летать, как тогда… Как тогда… Он не хотел, но если Гранат и впрямь помог Джеку, то за ним большой долг, и хорошо, что его легко так закрыть. Мотылёк встал и вышел на улицу, на ходу снимая с себя пальто.

— Хорошо.

Гранат удивленно сказал, устремляясь вслед за ним из шапито:

— Какой ты покладистый… Кажется, твоя благодарность ко мне гораздо больше, чем просто полет. Пожалуй, добавлю в просьбу еще одно маленькое условие — я хочу увидеть полет под небом Самайна.

Мотылёк обернулся на него, кидая в руки пальто:

— Не в эту ночь.

— Но ты же вернешься в Самайн?

— Не знаю. Зачем там два Джека?

— Ты не Джек уже, ты Мотылёк. И вернуться тебе придется хотя бы для того, чтобы забрать Джека из-под моей власти. Ты же знаешь, что Джек в первый же день знакомства сказал мне свое истинное имя?

Мотылёк, снимавший толстый, теплый серый свитер, даже застрял в нем, услышав такое. И Гранат счастливо подумал — теперь Мотылёк точно вернется в Самайн. Он вернется к нему, теперь он точно будет его, не уйдет и не упорхнет.

Мотылёк обнажился по пояс, кидая и свитер, и белую футболку Гранату.

Тот не удержался, командуя:

— И волосы… Волосы верни!

— Не много ли условий? — Мотылёк передернул голыми плечами — к утру совсем похолодало.

— Я «Осеннюю грусть» не пожалел, — коварно напомнил Гранат.

— Точно…

Мотылёк качнул головой, и вырвались на свободу золотые длинные локоны.

— Так?

Гранат осторожно потянулся к волосам, через пальцы пропуская тяжелое золото волос и чувствуя, как в него вливается лихая чужая удача. Она будет его, чего бы это ни стоило!

— Совершенно точно…

Он отпустил волосы, рука скользнула ниже, по голой коже плеча.

— А вот этого шрама я у тебя не помню.

Он погладил кончиками пальцев короткий, грубый шрам от амулета ведьмы.

Мотылёк дернул рукой, скидывая наглые пальцы:

— И что?

Граната это не остановило — его ладонь легла на грудь Мотылька, как раз поверх другого, выжженного магией отпечатка.

— И вот этого я не помню.

— Так снова же твой ход, — напомнил Мотылёк, взмывая вверх и вылетая на улицу на прозрачных, чуть отливающих серебром крыльях. Они словно были из тонкого льда — так блестели под полной луной. А еще их края были острее ножей из холодного железа.

Мотылёк лениво сделал круг над цирком.

— Кр-р-реван, — словно выругался, процедил Гранат, еле успевая выбежать за ним. — Точно, Креван. Ну, погоди, лис, ты еще пожалеешь, что опять влез!

Фейри поднял глаза вверх, любуясь Мотыльком — он просто обязан принадлежать ему. Быстрый, свободный, красивый, одаренный, добрый, удачливый — он должен быть его! А Мотылёк то ли почувствовал восхищение Граната, то ли соскучился по полетам — шутка ли, век не летал, и принялся не просто нарезать круги, а крутить в воздухе сальто одно за другим. А потом, чуть усталый, пропотевший — локоны потемнели, становясь старым золотом, он приземлился возле Граната:

— Доволен?

— Доволен! Только не забудь — ты обещал вернуться в Самайн. Моя дверь в Осень по-прежнему там же, я её для тебя даже перекрасил в ярко-золотой цвет… Этот полет так, принят в качестве предоплаты. Расплатишься окончательно в небе Самайна.

Мотылёк протянул руку:

— Одежду верни…

— Держи, конечно. — Не заметить гусиную кожу у Мотылька было сложно — все же холодно в этот Самайн. — Одевайся, еще посидим, поболтаем, как в старые времена…

Мотылёк криво улыбнулся, прижимая к себе одежду, и внезапно взвился вверх, нависая над Гранатом вниз головой.

— Перебьешься. И настоящее имя Джека ты не знаешь. Я двадцать лет его ждал. Неужели ты думаешь, что я забыл про тебя и твои замашки? Настоящую метрику видел только я. И не-е-ет, я не глупец. Ратуша сгорела два десятка лет назад. Документы из школы были украдены, электронная база документов пожрана вирусом, память родителей Джека я подправил. Никто, кроме меня, не знает настоящее имя Джека. И, заметь, имя Вики тоже. — Он чуть подлетел ближе к лицу Граната и выдохнул: — А я даже под пытками не выдам их истинные имена.

— Ка… какими пытками⁈ — ошеломленно прошептал Гранат.

Мотылёк не ответил — он быстро рванул вверх, не позволяя Гранату схватить его — рука фейри только и успела уцепиться за тяжелый ботинок, о чем Гранат тут же пожалел — пинаться Мотылёк всегда умел.

— Вот же… — выругался фейри, прикладывая руку ко лбу, куда пришелся удар тяжелого ботинка. — Креван, и за это ты тоже ответишь!

Гранат поднял голову вверх, пытаясь разглядеть Мотылька на темном небе, но тот уже улетел.

— Удачи, Мотылёк.

Фейри принялся расстегивать левый манжет — там, под тонкой тканью сорочки на предплечье прятались ножны с серебряным кинжалом. У Граната оставалось еще одно небольшое дело в цирке.

Песочник так и не сменил свой вагончик с улыбающимся клоуном на стенке. Кажется, он даже и не знал, что изменился. Песочник спал — он так громко храпел, выдавая длинные рулады, что его было слышно даже на улице.

Гранат тихо взломал замок и вошел в вагончик. Невесомо, так что ни одна песчинка и пылинка не сдвинулись со своего места, он дошел до кровати Песочника, и серебряный кинжал нашел новые ножны в груди бывшего клоуна.

— Это тебе за попытку испортить мои волшебство!

Гранат не то, чтобы был мстительный, просто на память не жаловался. Он долго — почти луну готовил для Джека зелье для памяти, а этот… Этот… Этот Песочник взял и взорвал его чашку (любимую, кстати — Гранат любил все свои вещи), уничтожая её ядерным взрывом!

Гранат пошел прочь, под ногами скрипел песок — Сэнди после смерти рассыпался огромной кучей наворованного из детских глаз песка.