Мотылёк

Он мог удержаться сам, хватаясь за необорванный конец ловиторки, когда та еще просто просела. Но тогда бы Фэй упала на манеж… Этого он не мог допустить.

Он не мог позволить ей упасть в одиночестве. Только не его Фэй. Зал ахнул в едином порыве и окаменел.

Если падать, так вместе. Он поймал её растерянный взгляд и смог лишь улыбнуться, стараясь сгруппироваться так, чтобы основной удар пришелся на него.

И время замерло.

Время остановилось.

— Лети, Мотылёк! Лети! — сказала она. По его рукам потек жар её магии. — Лети!!!

И он полетел, расправляя огромные золотые крылья — главное, не думать, откуда они взялись, и откуда у Фэй, его маленькой Фэй, уже закатившей глаза, столько магии. Феи умирают, выполняя заветное желание людей стать фейри. Только он не просил бессмертия и не хотел перестать быть человеком. Фэй снова все решила за него.

Он осторожно приземлился на манеж, удобнее подхватывая Фэй на руки и на глазах у всех наклоняясь к ней — якобы целуя, а потом, изображая смущение, как глупый возлюбленный, помчался прочь за защиту форганга.

А она уже не дышала, но они цирковые, они улыбаются и играют до конца, даже если смерть настигла их на манеже.

А за спиной нарастал шквал аплодисментов.

А в руках его Фэй, которой совсем не время умирать. И тем более умирать из-за него.

Он глупо вспомнил — перед выступлением она не дернула его за косицу. Она всегда дергала на удачу, а сегодня — нет.

Крис трясущимися руками взял на руки тело Фэй и закричал:

— Доктора! Срочно доктора!!!

А за спиной все не стихают и не стихают аплодисменты — публика ждет выступления на бис…

И Стен хлопает Мотылька по спине чуть повыше блестящих крыльев:

— На манеж! Зрители зовут! Бего-ом!

И кульбит, еще кульбит, а в голове все звенит и кружится. И улыбаешься, и прижимаешь правую ладонь к сердцу, тут же салютуя зрителям. И кланяешься под про бешеный шквал аплодисментов, а в голове только одно: «Да заткнитесь вы!!! Там моя Фэй одна…», — но надо улыбаться, уходя за форганг и снова разворачиваясь, потому что шпрехшталмейстер с приклеенной к губам улыбкой не пускает — зрители еще требуют продолжения вступления.

И распускаешь крылья, летя над залом, а в голове по-прежнему лишь одна мысль: «Она там одна без меня…», — но летишь и посылаешь воздушные поцелуи дамам…

А потом снова и снова возвращаешься и машешь рукой…

И не понимаешь, почему из них двоих она выбрала его.

В гримерке Фэй было не протолкнуться. И кто все эти люди и фейри, и почему им так важно быть тут и смотреть на чужую смерть, Мотылёк не понимал. Ему нужна только его Фэй и тишина, а вместо это его останавливали и останавливали…

Креван тихо сказал ему в лицо:

— Вы всегда летите на огонь… И ничто вас от этого не отучивает. Обжигаете крылья, гибнете, и все равно летите. Бедные, глупые влюбленные мотыльки…

Он оттолкнул Кревана в сторону:

— Не льсти себе — ты не мой огонь.

Он рванул к кушетке, где лежала Фэй, и рухнул перед ней на колени.

— М-да, ни себе, ни порядочным фейри… — скривился Креван, рассматривая большие крылья Мотылька. — Пойдем, Гранат, тут нам больше делать нечего. Он больше не человек.

Гранат наклонился к Мотыльку и шепнул в ухо:

— Мой ход все еще не сделан — я не откажусь от тебя, Мотылёк.

Но тому было все равно. Его Фэй больше не было, а последними его словами к ней были «Ненавижу!» и глупая команда «Ап!».

Крис опустился рядом, приобнимая:

— Мотылёк…

— Его больше нет, я Джек… — огрызнулся он — сердцу было отчаянно больно, его словно рвали на части разъяренные боуги.

— Для меня ты всегда будешь только Мотыльком. И Фэй… Она…

— Она любила меня, — снова сказал он. — По-своему, как любят фейри, а они всегда на особинку…

Крис ласково погладил его по голове, как будто Мотылёк все еще ребенок, нуждающийся в утешении.

— Она просто сходила с ума от невозможности тебя защитить. Она не придумала иного выхода, кроме этого.

Мотыльку было больно и только поэтому ему хотелось, чтобы больно было еще кому-то, кто рядом.

— И мне теперь с этим жить. Жить с тем, что моя девушка… Моя Фея умерла, услышав от меня последним «ненавижу!»…

Ему показалось, что пальцы Фэй дрогнули в его руке, и Мотылёк приподнялся, прижимаясь ухом к её сердцу, но в ответ была тишина.

Крис сказал:

— Она знала, что это не так. Просто фейри другие. Они даже защищают шиворот на выворот.

— Если так подумать, то и лорд Креван защищает мена по-своему от лорда Граната, а тот в свою очередь защищает меня от лорда Кревана, ведь каждый из них знает, что у него-то точно мне будет лучше… Почему за меня все решают? И как мне теперь с этим жить — жить с тем, что за меня опять все решили, не спросив…

— Ты сейчас проживаешь её жизнь. Ты должен…

Мотылёк встал, больше не в силах тут находиться:

— Я знаю, что я должен. Земли Самайна всегда будут рады принять цирк Папийон. Здесь вы всегда желанные гости. Вы будете принимать меня в своем цирке?

Крис тоже поднялся.

— Конечно же, Мотылёк! Мы всегда будем рады тебе. Выступать с тобой на манеже — честь для любого.

— Я больше не буду летать. Никогда. Не смогу просто.

— Мотылёк…

— Не смогу! И не надо и тут решать за меня.

Крис положил свою руку ему на плечо:

— Я лишь хотел сказать — кем бы ты ни пришел в цирк Папийон, тебе всегда будут рады.

— Спасибо, Крис… Ты позаботишься о её теле?

— Да, конечно. Она хотела быть похороненной в Имболке.

Мотылёк сжал пальцы в кулаки:

— Черт… Даже тут обскакала меня!

Крис понял его:

— Видимо, она не хотела, чтобы ты приходил на её могилу. И, Мотылёк… Чем ты собираешься заняться?

— Тем, чем обычно — буду греть людей… Тут в Самайне слишком страшно и опасно, тут давно пора навести порядок. Этим я и займусь.

— Не забывай летать, прошу.

— Я подумаю… Я подумаю над этим. Пока же мне слишком больно.