Мотылёк

Глава седьмая

Мотылек теряет Фэй

Он, конечно же, не смог подвести Криса. Отлежавшись после драки и залечив раны, Мотылёк пришел на представление, обещая себе, что это будет его последний полет — больше он никогда не вернется в цирк. Он еще был отчаянно зол на Фэй. Он предпочел бы рабство у Граната, чем замаранные руки хоть и в тыквенном соке. Он будет хранить Папийонов, как обещал Крису, но он сам больше не Папийон.

Довольный жизнью Стен встретил его и провел в пустую гримерку. Мотылёк быстро переоделся в неожиданно новое трико: обычно он выступал в черном, а сейчас это было сплошное золото, под цвет волос, не иначе. Он напоминал какую-то безумную бабочку. Или впервые костюмеры буквально воплотили его имя в костюме. Мотылёк. Только бескрылый. Летать он больше не будет. Это его последний раз.

Нанеся грим, он долго смотрел в зеркало, где отражался он и его проклятые золотые волосы… Его волновал один вопрос, ответа на который он так и не нашел. Может, Крис знал? Мотылёк заставил себя встать и пошел готовиться к номеру. Для начала ему нужно разогреться…

Крис привычно стоял у форганга, отслеживая представление и переживая за своих.

Мотылёк встал рядом и тихо спросил:

— Крис… Почему… Почему это происходит со мной… Почему они не могут оставить меня в покое? Что во мне такого, Крис? Что со мной не так? Почему даже Фэй… Почему даже она… Видит во мне лишь собственность?

Тот подошел ближе, забывая о представлении — Мотылёк был ему важнее всех на свете. Он с растерянной улыбкой на лице сказал то, что было очевидно для всех:

— Ты теплый, Мотылёк. Ты живой, ты удачливый, ты… Вряд ли труппа братьев Папийон стала так знаменита и так разрослась, если бы не ты.

Мотылёк возразил:

— Это ты… Ты согревал всех. Ты выкупал несчастных и давал им дом и свободу. Ты, а не я, Крис. А я всего лишь летал… Я всего лишь хотел летать и чтобы Фэй любила меня…

— Она любит.

Мотылёк угрюмо кивнул.

— Да, только по-своему, как фейри умеют любить.

Крис снова попытался оправдать Фэй:

— Она защищает тебя.

Мотылёк снова согласился с ним:

— Да, только по-своему, как фейри. И никто не видит, что я вырос и сам могу за себя постоять.

Крис хлопнул его по плечу.

— Просто никто не хочет пережить то, что случилось в пустыне. Нам тогда тоже туго пришлось, бросая тебя. Мы тогда все переругались и готовы были передраться. Понимаешь?

— Это не из-за моего отсутствия. Это из-за того, что парочка фейри решила поиграться.

В зале грянула бравурная музыка, развлекая публику, — номер эквилибристов закончился, и униформисты понеслись наводить на манеже порядок и готовить трапеции.

Мотылёк всегда перед выступлением сам проверял узлы, тросы, лестницу, но не сегодня. Сегодня за него все это проделала Фэй, отчитавшись Крису и демонстративно игнорируя Мотылька, понеслась переодеваться.

Он, выглядывая за форганг, только недовольно спросил, ничего не понимая:

— Почему нет сетки, Крис?

Тот нахмурился:

— Распоряжение Джека-фонаря Пятого. Все в цирке должно быть по-настоящему.

Мотылёк напомнил:

— Я король. Я Джек-фонарь Шестой!

Крис грустно улыбнулся:

— Но ты не отменил этот закон. Мы по-прежнему должны соблюдать его и выступать без сетки и страховки, Мотылёк. И Фэй сказала, что обсудила это с тобой.

— Фэй так сказала⁈

— Она сказала, что это ваше общее решение — не отменять выступление из-за глупого закона.

Мотылёк лишь напомнил:

— Мы с ней луну не разговариваем, Крис. Но, так и быть, мы выступим, а потом я отменю этот идиотский закон!

Запыхавшаяся, зардевшаяся Фэй подошла к ним, и Мотылёк, разворачиваясь к ней, забыл все, что хотел сказать — она была… Она была… Она была другой. Обычно на манеже её было не отличить от мальчишек-акробатов, но не сегодня. На ней был черный расшитый золотом лиф и короткие пышные штанишки — у Мотылька нижнее белье длиннее было! А еще сзади ей приделали дурацкий хвост из множества слоев кружева, хотя скорее всего это был, как его там, шлейф. И на голове! На голове была дурацкая шляпка. Его Фэй стала… Прекрасной, желанной феей. Стен, Марк и даже Гарри, пришедшие пожелать удачи, глазами пожирали его Фэй. Что будет твориться в зале, даже представить невозможно.

— Фэй… — потрясенно выдавил Мотылёк.

Она развернулась к нему и ядовито сказала:

— Выступление называется «Гимн любви». Хороши бы мы были в трико, когда не поймешь, где девочка, а где мальчик.

— Фэй… Я давно хотел сказать тебе…

— Говори, — лениво сказала она, пока шпрехштаймейстер объявлял их номер.

— Я ненавижу…

И тут грянул туш, Фэй, не дослушав Мотылька, понеслась на манеж, делая сальто. Он помчался за ней, повторяя её акробатические трюки.

Он лишь хотел сказать, что ненавидит принуждение, но выбрал явно неудачный момент. Потом, после выступления он все объяснит ей. Он все исправит. Он снова скажет, что не может без неё, попросит остаться с ним, попросит прощения. Он её любит, а значит, прощает её ошибки. В конце концов он тоже причинял ей боль, например, своим уходом без попыток объясниться.

Музыка летела над манежем, заставляя сердце в груди замирать. Рыдала скрипка и её мягко утешающе отвечала флейта. Зал не дышал, наблюдая за представлением. За его Фей.

Как она тогда летала! Он не мог не любоваться ею — живая, быстрая, отчаянно влюбленная в полет. Она выполняла каждый трюк, словно в последний раз, отдаваясь музыке и полету полностью.

Мелодия летела ввысь вместе с каждым движением Фэй. Музыка достигла крещендо, заглушая даже неистовствующий зал и взрывы аплодисментов. Мотылек ловил свою фею и прижимал её к себе, как никогда остро чувствуя её присутствие рядом. Её аромат. Тальк, пот, плотный одуряющий жасмин. Её тепло. Жар тела и дикий холод в глазах и сердце. Её прикосновения. Крепкая хватка рук и невесомые объятья. Она больше не прижималась к нему самозабвенно, как раньше. Мотылёк не мог унять дикое томление в груди, понимая — сейчас все в последний раз. Последний полёт, последний прыжок, последние объятья. Последнее тройное сальто, ставшее роковым.

Мотылёк наращивал темп, раскачивая ловиторку, вися на ней вниз головой и фиксируясь в этот раз стопами — кажется, Фэй недостаточно раскачала свою трапецию. Он должен исправить её ошибку.

Ловиторка внезапно дернулась под его весом, а Фэй уже летела. Только он ведь не скомандовал «Ап!». Он принял её, уже понимая, что они оба летят вниз.