Мотылёк

Когда-то давно, когда он делал ей предложение руки и сердца, он глупо доверил ей своё истинное имя.

Фэй победно улыбнулась.

— Вот так-то, Мотылёк! Еще раз скажи!

— Я только твой, — шептали его губы, хотя разум этому противился.

— Мой?

— Я только твой…

Он не собирался лгать и говорил лишь то, что ему приказали.

Никогда до этого она не пользовалась своей властью над ним, и сейчас Мотыльку было и больно, и безумно противно от её поступка. Но фейри всегда такие.

Фэй, словно не замечая, что он изменился, подалась к его губам, иступлено целуя. Мотылёк ответил на ласки. Он глупо надеялся, что любовью сможет изменить свою Фэй…

Поезд месил каменную пустыню, въезжая в Август.

Уже через три дня Мотылёк возобновил свои репетиции, ставя новый номер. Он учил новую команду вольтижеров летать — Крис разрешил разнести на три фута ловиторку и трапецию, хотя Стен вопил, что это напрасные денежные траты на переделку крепежей и новые канаты. И на переучивание вольтижеров. Мотылек его не слушал — он ловитор, он главный в команде.

Фэй совсем распсиховалась в Августе, требуя отправиться в Имболк, хоть и обратно через опасные пески — авен-туро, способных провести безопасным путем через ступицу Колеса, не было. Видимо, Гранат не хотел так бездарно терять свою добычу. Мотылёк, поддерживаемый Стеном, проголосовал против дороги назад в Июнь. Он еще помнил, что жизни цирковых зависят от него и не хотел рисковать. Фэй обиделась и выставила Мотылька прочь из своей спальни. Он был готов к этому — забрал свои вещи и обосновался в одной из свободных комнат, по вечерам до изнеможения выкладываясь на тренировках, лишь бы не возвращаться в пустоту и одиночество.

Стен ходил гоголем — Мотылёк не раз замечал его возле своей бывшей спальни. Быть может, слухи, ходившие по цирку о том, что Фэй как и раньше утешалась в объятьях Стена, и не были ложью.

Мотылёк до безумия любил Фэй, и по ночам не мог сомкнуть глаз, потому что помнил только её… А она отказалась с ним разговаривать, не давая ему ни малейшего шанса на извинения. В конце концов в её срыве все же виноват он — Фэй просто боялась за него и перегибала палку, как все фейри.

Он летал, он тренировал, он выступал — в каждом дне Августа, когда удавалось найти зрителей.

Он смотрел в пустоту Сентября, когда поезд полз через Пустошь — когда-то тут жили люди, но потом они настолько ушли в себя, интересуясь только тем, что давали аналитические машины Беббиджа, связанные в общую сеть, что забыли о соседях, а те забыли о них. И огромный кусок мира вплоть до Мабона пропал, растворился в нигде.

Он репетировал с Фэй номер — Крис, словно в насмешку, поставил их вместе — двойной полет под куполом цирка на двух трапециях. Наверное, он надеялся, что совместные репетиции их помирят. Крис даже название придумал — «Мотылёк и его Фея». И художник внимательно следил за ними на репетициях, придумывая красивую афишу.

Он провожал глазами золотой и светлый Мабон, в котором им останавливать цирковой поезд было нельзя — хозяин Мабона лорд Алистер Голдберри терпеть не мог цирк, считая это плебейским искусством. И только старые цирковые знали причину ненависти лордов Голдберри к цирковым. Когда-то будущая леди Голдберри, а тогда еще молоденькая Бриджит сбежала с приезжим цирком за своей мечтой и любовью… За Крисом Папийоном. Её, конечно же, вернули домой, но когда цирк спустя долгие годы вновь проезжал через земли Мабона, уже немолодая Бри снова выбрала его, даря счастье на пару лет — потом лорды Голдберри предпочли забыть его

Бри,

что Крис им так и не смог простить. Они предпочли вычеркнуть его Бри из мира, чем смиряться с таким возмутительным поведением леди.

Цирковой поезд остановился в последней седьмице Сентября, сразу за Мабоном. Через пару улочек начинался Октябрь… Мотылёк со дня на день ждал прихода разгневанного Граната, но первым пришел лорд Креван. Он с явным удовольствием посмотрел представление от начала и до конца, даже сделав щедрое пожертвование, а потом приказал Крису привести Мотылька.

Фэй, разговаривавшая с Мотыльком только на манеже, молча последовала за ним — она не собиралась терять своё, хоть и строптивое, движимое имущество.

Креван, сидя в удобном кресле, поставленном на манеже, холодно улыбнулся Мотыльку, магией сдергивая платок с головы циркача. Это рыжий фейри ничуть не изменился, оставаясь все таким же наглым. Он повернулся к замершей, напоминавшей натянутую струну, которая вот-вот лопнет, Фэй и с явным удовольствием в голосе сказал:

— До чего же удивительный цвет волос, не находите, леди Фея?

Мотылёк склонился в легком поклоне — забывать о вежливости с фейри себе дороже. Он спросил, выпрямляясь:

— Лорд Лис, что вы от меня хотели? Не красотою же волос полюбоваться собрались? После представления это печальное зрелище, как правило.

Платок уже впитал пот, но волосы еще оставались мокрыми и грязными.

Креван криво улыбнулся, закидывая ногу на ногу:

— Что верно, то верно. Я пришел, потому что наступило мое время сделать ход в игре, где ставка — ты.

Мотылёк подавил все просящиеся на язык слова. Этого он не ожидал. Он уже считал себя рабом Граната.

Креван продолжил:

— Мое предложение — ты пойдешь в Самайн и станешь королем Джеком-фонарем Шестым. Тогда Гранат не сможет претендовать на тебя — короли вне наших игр.

Ожившая от появившейся надежды Фэй подалась вперед, вмешиваясь в разговор:

— И что вы хотите взамен, лорд Креван?

Её голос чуть ли не звенел от радости.

Креван устало ответил, словно представление и этот вечер утомили его:

— Право на Мотылька, конечно же.

Фэй нахмурилась, пытаясь обдумать предложение. Мотылька такое не устроило — он устал, что все играют его жизнью. Он холодно улыбнулся:

— Но вы только что сказали, что короли вне игр фейри.

Креван кивнул. Он постучал пальцами по подлокотнику кресла и все же ответил:

— Но не короли, пообещавшие служить мне даже став королем.

Мотылёк сглотнул и сказал главный аргумент в свою защиту:

— Мне кажется, что вряд ли Джек-фонарь Пятый легко согласится отдать мне корону.

Фэй спокойно предложила, сложив руки на груди:

— Ты вызовешь его на поединок и убьешь. — Из её уст это звучало, как какой-то пустяк. Безделица. Взять и убить. Пусть и не человека. — Это же совершенно понятно всем.