Мотылёк

Глава пятая

Вновь делает ход Креван

Что-то где-то ритмично капало, и вроде надо бы бежать на звуки воды, но жажды не было. Наверное, это всё из-за тех дрянных фруктов. Говорила же мама: никогда не есть то, что выращено гоблинами. Всё, что растет в их садах, пропитано ядом.

Что-то гудело, очень похоже на вентиляцию в жилой платформе. Скорее всего это галлюцинации. Вокруг него сплошной песок. Ему надо собраться с силами и пройти его из конца в конец, попадая в Ламмас, а то и дальше — он должен проследить за тем, что цирк Папийонов и все его цирковые благополучно достигнут его.

Ему надо вставать и шагать, пока еще есть силы. Вряд ли эти фейри, даже рыцарь Благого двора Гранат, были столь добры, что оставили ему не то, что еду, а всего хотя бы воду. Он вспомнил: теперь, после договора с Гранатом, он может попытаться набиться попутчиком на любой поезд до Ламмаса — он сильный и еще не забыл, как горбатятся только за кусок хлеба и угол, где можно прикорнуть. Он еще это не забыл. Но почему Крис промолчал, что он больше не раб… Наверное, это очередная ложь фейри. Крис не из тех, кто лжёт.

Его убаюкивал такой знакомый трехтактный ритм сердца локомобиля. Только этого не может быть. В песках нет места милосердию. Он бредит. Просто ему вспомнились ласковые руки матери, убаюкивающие его. Просто вспомнилась колыбель, перегороженная железной кочергой, его единственной игрушкой в детстве. Просто вспомнилась храбрая сестра, охранявшая его от фейри. Где они теперь? Затерялись где-то в Мае, который он почти не помнил. Он искал дом. Всегда, когда заезжали в Май, он расспрашивал о семье, потерявшей златокудрого мальчишку, но его семью никто не помнил.

Он соберется с силами. Он встанет. Он же цирковой. Он доберется до Ламмаса и даже Октября несмотря ни на что. Сейчас же он побудет чуть-чуть слабым. Самую каплю. Совсем чуть-чуть, хоть права, как раб, на это не имеет.

Иногда ему казалось, что он слышит голоса друзей. Криса. Фэй. Гарри. Даже надоедливого Стена, которому он ничего плохого никогда не делал, но тот его почему-то ненавидел. Он хотел отозваться, сказать, что он тут, лежит в песках, но не мог. Не было сил. Возвращение из мертвых происходит долго.

Ему снилось, что он снова вернулся в цирк. Ему снилось, что пустыня упустила его. Ему снилось, что все хорошо.

Мотылёк пришел в себя в темноте спальни Фэй. Кровать тихонько покачивалась — поезд медленно, но уверенно продолжал путь. В кресле возле кровати спал Крис. Его волосы совсем побелели.

Мотылёк долго смотрел в покрытый ржавчиной потолок и пытался отличить сны от яви. Он даже ущипнул себя за запястье и почувствовал боль. Он потрогал кровать, узкую и неудобную, но им с Фэй всегда тут хватало места. Он принюхивался и узнавал запахи старого металла, резины, разогретого масла, талька и непередаваемого острого аромата цирка. Мотылёк ошеломленно понял — он дома!

Он осторожно привстал с постели, и Крис тут же вскинулся, потирая сонные глаза и ладонью упираясь Мотыльку в грудь.

— Лежи, лежи, тебе трудно пришлось — после отравления фруктами гоблинов мало кто выживает.

Его голос тоже постарел, хотя над цирковыми и теми, кто путешествует по миру Колеса, время почти не властно — их всегда помнят молодыми. Дорого же Крису обошелся один наглый, любопытный мальчишка, решивший летать несмотря на рабское происхождение!

Мотылёк упрямо подался вперед и резко обнял Криса.

— Спасибо…

Он редко благодарил Криса, чаще возмущался его запретам и попыткам защитить.

Тот кашлянул, пытаясь отстраниться. Крис честно признался:

— Это не я. Это Фэй ходила за тобой и нашла.

Пустыня научила Мотылька многому. Например тому, что в любой момент можешь потерять все, не успев сказать самые важные слова в своей жизни. Он воспринимал Криса и его доброту как само собой разумеющееся, но он же ничем её не заслужил.

Мотылёк упрямо повторился:

— Спасибо за все. За добро, за веру, за тепло, за помощь, за то, что спасал, не щадя себя, за то, что учил, за то, что был рядом… За то, что стал семьей, а я и не понял, не замечал, не дарил тепло в ответ. За твою любовь — спасибо!

Ладонь Криса неуверенно легла на голову Мотылька и погладила его. И Мотылёк знал — Крис гладил именно его, а не его волосы и его удачу.

— Ну что ты, малыш, цирк же одна большая семья. Тут всегда стоят за каждого до конца. И пойду я — Фэй совсем с тобой замаялась, выхаживая тебя.

Мотылёк отстранился и сказал самое главное — то, что постоянно от него требовала Фэй и никогда Крис:

— Я твой, Крис.

Тот встал с кресла и качнул головой.

— Ты не мой. Ты давно отработал свою цену. Ты давно свободен, как любой цирковой тут у Папийонов.

Мотылёк снова произнес — ему было важно, чтобы Крис услышал его:

— Я твой. Я твой, пока не отработаю цену поезда. Ты его купил из-за меня. Я отработаю, Крис, я верну все до последней монетки. — И он поспешно добавил, пока помнил: — Я тут, кстати, новый номер придумал — вечером обсудим.

Крис замер в дверях. На лице его расцвела грустная улыбка. Он с какой-то отеческой гордостью сказал:

— Настоящий опилочный, что бы не говорили. Не надо возвращать деньги. Просто позаботься о Папийонах после меня.

— Я всегда буду заботиться о них, Крис. Я буду заботиться… Я слово даю! Я Папиойн, и цирк — моя жизнь. Я буду заботиться о цирке, несмотря ни на что.

«Несмотря на Граната» — он не стал добавлять. Он добьется от фейри послабления, в конце концов он отдает жизнь, так что может чуть-чуть покапризничать.

В комнату влетела Фэй, чуть не сбивая Криса с ног. Тот еле устоял и сам закрыл на ней дверь.

— Мотылёк! Ты пришел в себя!!! — почти кричала Фэй.

Она обняла парня, заваливая обратно на подушки. Кажется, она примчалась, сорвавшись с репетиции — на ней были теплое трико и гетры, и пахла она тальком для защиты рук и потом.

— Фэй…

— Больше так не делай! — строго сказала она Мотыльку. — Ты мой. Ты только МОЙ!

Мотылёк проглотил ставшую густой слюну и впервые ничего не ответил, даже когда обиженные кулачки стали снова и снова больно ударять его в грудь. Фэй была безумно сильна.

— Ты мой, ты только мой! Я никому тебя не отдам!!! Мы идем из Августа сразу в Имболк через ступицу Колеса года. Понял? Мы никогда не зайдем в Октябрь.

Она посмотрела на него заплаканными глазами и внезапно приказала:

— Скажи: «Я только твой!» Скажи, Джиоллейдх…

Мотылёк не хотел лгать, но губы сами сложились и привычно сказали:

— Я только твой…