Мотылёк

Глава четвертая

Креван проигрывает ход

Песок… Коркой застывший на лице и руках, словно панцирь рака или неведомые доспехи. Просочившийся под одежды и неприятно царапавший сухую кожу. Набившийся в мягкие, с тонкой подошвой ботинки. Скрипевший на зубах и терзавший глаза, где давно высохли слезы. Его окружал сплошной песок, и что делать дальше, кроме как ждать тех, кто затеял с Мотыльком игру, он не знал. Он вообще не понимал, зачем он кому-то — простой, бедный цирковой раб, купленный в Имболке и умеющий только летать под куполом цирка. Кроме этого умения, у Мотылька ничего не было. Даже свободы.

Можно было остаться, сберегая силы и ждать помощи или смерти.

Можно было идти за поездом вслед по быстро исчезающей дороге, забирая с собой в вечность жизни близких ему людей.

Можно было пытаться заскочить на проносящиеся мимо поезда с горючкой из Июня и медленно тянущиеся фермерские поезда. Только перед ними тоже заметало дорогу, заставляя блуждать в песках или останавливаться.

Можно было до хрипа орать в быстро светлеющие небеса:

— Почему я⁈ Ну почему Я⁈

Он попробовал все. Даже пробрался как-то обратно на платформу с поцарапанной упрямыми песчинками надписью «Цирк братьев Папийон». Он тогда до одури смотрел, как мечутся и ругаются между собой его друзья. Он не мог убить их своим присутствием.

А потому он просто угрюмо брел, не разбирая дороги. Заставляя себя делать очередной шаг, представляя, что он снова на манеже… Он просто снова порвал мышцы в прыжке, неправильно сгруппировавшись, как бывало не раз, но несмотря на боль, на темноту перед глазами, несмотря на смерть цирковые никогда не позволяют себе показывать слабость. Они всегда заканчивают номер с улыбкой, падая от изнеможения только за форгангом, там, где зрители их не видят. Нельзя своей смертью портить зрителям праздник. Они приходят в цирк за чудом, его они и должны получить. Вот и он сейчас идет свои последние шаги до форганга. Он обязан улыбаться, он обязан дойти, потому что его номер еще не закончен. Он дойдет и только за форгангом упадет в протянутые руки друзей.

Шаг. Еще один. Упасть на колено, но встать, вскинув руку вверх, как на манеже, когда приветствуешь зрителей. И снова улыбка. Снова шаг. Снова и снова… А в голове уже несется новый план выступления. Если чуть разнести, скажем, на три фута, трапецию и ловиторку… Всего-то три фута… То у вольтижера будет более долгий полет. Встреча с ловитором произойдет позже… Правда, придется переучиваться… Быть может, удлинить трапецию и ловиторку… Но попытаться стоит…

— Зрители… Увидят… Полет…

Шаг. И снова шаг, потому что зрители должны увидеть новый полет братьев Папийон.

Силы давно закончились, и распахнулись занавеси вечности.

Он дошел до конца. И даже чуть дальше, потому что кто-то уверенно держал его жизнь в своих загребущих руках. Дождаться бы нового хозяина и понять, что ему нужно от Мотылька и его друзей.

Он упал, не в силах встать. Он опирался на локти, он заставлял себя, он орал, он рыдал… Но он не мог встать. Пустыня победила его. Он сдался какой-то жажде.

— Вставай, цирковой… Номер еще не окончен… Ты еще не дошел до форганга… Встава-а-ай!!!

Перед ним, перед его глазами, которые он не мог оторвать от золотистого тут песка, появились новенькие, щегольские ботинки с модными в этом году шнурками, а не крючками. Почему его победил песок⁈ Он же цирковой! Его должны были победить опилки. Все в цирке знают, что закончат жизнь на них. Опилки! Не песок!

— Помогите… — прохрипел Мотылёк ботинкам. Он поднял голову, теряя при этом равновесие и окончательно сдаваясь песку, распластываясь на нем, как дохлая лягушка. — По… мо… ги… те…

Он умолял кого-то исчезавшего в невообразимой дали так, что голова подошедшего к нему плавилась на солнечном свету, заставляя Мотылька щуриться.

— По… жа… луй… ста…

Он так низко пал, что готов был умолять о помощи.

Элегантный мужчина, одетый в вечерний костюм, подобные тем, что Мотылёк постоянно видел на выступлениях в зале и даже мечтал однажды прикупить себе, чтобы сводить Фэй куда-нибудь в ресторан, присел рядом в ним, опуская на раскаленный песок корзину с фруктами. Его голова пылала алым пламенем на фоне невыразительного неба. Оно тут было отвратительно лишено цвета. Ему больше по нраву было бесконечно-голубое небо Имболка, подарившее ему Фэй.

— По… мо… ги… те…

— И что же ты предложишь мне, Мотылёк?

Его глаза сияли хвойной живой зеленью, но сострадания в них не было. Лишь холод драгоценных камней. Мужчина поправил наползшие на лицо рыжие волосы, заправляя их за ухо. Какой-то ветер посмел коснуться его прически — за что и поплатился, тут же исчезая.

Мотылёк пытался понять, что от него хотят. Ему нечего было предложить этому франту, на которого не действовала окружающая жара. Цирковой честно признался:

— Я… У меня сейчас… нет… денег… Но Крис Па… Пийон… мой хозяин… щедро заплатит… за меня…

— Глупыш… — Рука в перчатке приподняла его за подбородок, чуть не ломая при этом шею Мотылька — тот так и лежал животом на песке. — Ты давно свободен. Ты давно отработал свой контракт, но тебе, глупышу, это не сказали. Ты не раб Папийонов. Только тебе это не сообщили.

Он отпустил голову Мотылька, и та рухнула в песок. Зубы клацнули, прикусывая сухой, как подошва ботинок, язык.

— Забавно… — продолжал размышлять фейри. — Даже самые близкие для тебя люди играют тобой, а ты им это позволяешь. Надо срочно учить тебя плохому.

Рука мужчины привычно, как в цирке, зарылась в волосы Мотылька, сейчас сальные, слипшиеся и обсыпанные песком.

— Какая грязная нынче удача… — Мужчина осторожно перевернул Мотылька на спину. — Вот так будет удобнее.

Рыжеволосый франт порылся в корзине, которую принес с собой. В его руке возник ароматный, сочный персик, пахший летом и мёдом. Мужчина щедро его протянул Мотыльку, который судорожно сглатывал голодную, густую слюну.

— Будешь? Это, быть может, лучшее, что ты можешь попробовать в своей жизни.

Еле выдавливая из сухого, спекшегося горла слова, Мотылёк прохрипел:

— Что… вы… хотите… от меня?

Его сухие губы треснули. Запахло кровью, и мужчина подался в сторону, кривясь.

— Тебя. Мне нужен ты, Мотылёк. Я хочу тебя защитить. Я хочу подарить тебе место, где не нужно бояться.

— Я… имущество… цирка «Папийон»… Я не могу… распоряжаться… своей судьбой…

Мужчина вздохнул и внезапно отступился.