Мой личный Ад

— А ты была в этом платье. С открытой спиной. Танцевала. Улыбалась.

— Я танцевала с Катей! Я имею право!

Он не слушал. Его пальцы сжались на моих бёдрах — крепко, до боли. Я почувствовала, как страх холодной змейкой скользнул по позвоночнику.

— Ты хоть понимаешь, что я чувствовал? — прорычал он. — Я сидел у юриста, решал вопрос, чтобы не сесть в тюрьму, а ты в это время...

— Я не знала! Ты мне не сказал! Ты исчез!

— А ты отрывалась в клубе! В этом грёбаном платье! С этим грёбаным мудаком!

— Я не отрывалась! И не с ним! Я была с Катей!

Он схватил меня за подбородок и заставил смотреть ему в глаза. Его пальцы были жёсткими, требовательными. Я видела его лицо так близко — раздутые ноздри, сжатые челюсти, пульсирующую вену на виске.

— А знаешь, что я сделаю сейчас? — Его голос стал ниже, опаснее. — Я буду трахать тебя. Как последнюю суку. Чтобы ты запомнила. Чтобы больше никогда не смела зажиматься с разными уебками в клубах.

Я замерла. Внутри что-то оборвалось. С громким треском. Будто натянутая струна лопнула, и меня оглушило тишиной. Он никогда... Никогда не говорил так. Со мной. При мне. Эти слова — грязные, злые, унизительные — они не могли исходить от человека, который целовал меня в планетарии. От человека, который шептал «ты красивая» в тёмной спальне.

— Что? — прошептала я. Мой голос был чужим, сломанным.

— Ты слышала. — Его пальцы сильнее сжали мои бёдра. — Ты — моя. И я не собираюсь делить тебя ни с кем.

Я смотрела на него и не узнавала. Это был не мой Дамир. Не тот, кто держал меня за руку на набережной. Не тот, кто рассказывал о матери шёпотом в темноте. Это был кто-то другой. Злой, раненый, опасный. Тот самый Шторм, которого я видела в клетке — только теперь его ярость была направлена на меня.

В груди похолодело. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В висках стучало. Я почувствовала, как к глазам подступают слёзы — горячие, жгучие.

— Отпусти, — сказала я тихо. Голос дрожал, но я старалась говорить твёрдо.

Он не отпустил. Его пальцы только сильнее сжались на моих бёдрах.

— Отпусти меня. Сейчас же.

Вместо ответа он схватил меня за затылок и впился в губы. Грубо. Жёстко. Без нежности. Его зубы царапнули мою нижнюю губу, и я почувствовала вкус крови. Это был не поцелуй — это было наказание.

Я упёрлась ладонями в его грудь и толкнула изо всех сил. Он не ожидал — пошатнулся, потерял равновесие на секунду. Мне хватило.

Я спрыгнула со стола, рванула к двери, дрожащими пальцами повернула замок. Он не пошёл за мной. Я слышала только его дыхание — тяжёлое, сбитое — за своей спиной.

Дверь распахнулась. Я выбежала в коридор.

Он не пошёл следом.

Слёзы текли по щекам, горячие и горькие, и я не пыталась их вытирать. Моё отражение мелькнуло в оконном стекле — растрёпанные волосы, размазанная тушь, красные глаза. Я не узнала себя. Я не узнала его.

Я вылетела в вестибюль и врезалась в кого-то.

— Эй, осторожно! — Рома отшатнулся, но, увидев моё лицо, замер. — Ветрова? Что случилось? Ты плачешь?

Я не ответила. Просто попыталась обойти его и бежать дальше — к выходу, к дождю, к холодному питерскому воздуху.

— Ветрова, стой! — Рома догнал меня у дверей, схватил за плечо. — Что он сделал? Шторм? Что он тебе сказал? Он тебя ударил?

— Нет. — Я вытерла слёзы рукавом. — Не ударил.

— Тогда что? — Он заглянул мне в лицо. — Ты белая как мел. Дрожишь вся. Что он сказал?

— Ничего. Всё нормально.

— Ты ревёшь. Это не нормально. — Он взял меня за плечи и заставил посмотреть на него. — Ветрова. Я знаю Шторма пятнадцать лет. Я знаю, каким он бывает, когда злится. Что он тебе сказал?

Я молчала. Просто качала головой. Слова Дамира всё ещё звенели в ушах. «Как последнюю суку». Я не могла повторить это. Не могла.

Рома выдохнул и покачал головой.

— Ладно. Не говори. Но я с ним поговорю.

— Не надо.

— Надо. — Его голос стал жёстким. — Потому что то, что он сделал, — это неправильно. Ты не заслужила.

Он снял куртку и накинул мне на плечи.

— Пойдём. Я отвезу тебя домой. Дождь, ты без куртки, вся дрожишь. Замёрзнешь.

— Не надо. Я сама.

— Ветрова, ты сейчас не в состоянии. У тебя зубы стучат. Пойдём.

Он повёл меня к машине, придерживая за плечо. Я не сопротивлялась. У меня не было сил. Всё, что я могла — это плакать и думать о том, как человек, которого я любила, посмотрел на меня с такой яростью. И сказал эти слова.

В машине пахло кофе и старыми дисками. Рома включил печку и молча выехал на дорогу. Он не задавал вопросов — и я была благодарна.

Я смотрела в окно на мокрый Питер. Дождь барабанил по крыше. Стёкла запотели. Где-то внутри, под слоем обиды и боли, теплилась одна мысль: я любила его. И, кажется, всё ещё люблю.

Но смогу ли я простить?