Страница 43 из 78
Глава 19.
Лиза
Суббота тянулась бесконечно.
Я не могла есть. Не могла читать. Не могла сидеть на месте. Каждая минута была наполнена ожиданием — густым, вязким, как смола. Я пыталась заниматься чем-то полезным: открывала учебники, перебирала конспекты, даже пыталась писать курсовую. Но буквы расплывались перед глазами, а мысли возвращались только к одному.
Сегодня. В полночь. Он будет драться.
За меня.
Мама заметила моё состояние за завтраком.
— Лиза, ты не заболела? Ты бледная и ничего не ешь.
— Всё нормально, мам. Просто нервничаю перед конференцией.
— Это в апреле. Сейчас март.
— Я заранее нервничаю. Я основательная.
Мама покачала головой, но ничего не сказала. Только подложила мне в тарелку ещё один блинчик — молча, по-матерински.
Дамир написал в полдень:
«Сегодня. Завод за Обводным каналом. Рома заедет за тобой и Катей в одиннадцать. Не вздумайте ехать одни. Ш.»
«Я буду готова».
«Знаю. Люблю тебя».
«Я тоже тебя люблю. Возвращайся».
«Обещаю».
Я перечитывала это «обещаю» весь день. Как молитву. Как заклинание. Как единственное, что держало меня на плаву.
В десять вечера я сказала родителям, что иду к Кате — готовиться к конференции. Мама снова посмотрела на меня тем самым взглядом, но ничего не сказала. Только попросила быть осторожнее. Я пообещала. И вышла в ночь.
Ровно в одиннадцать у подъезда остановился чёрный джип Дамира. За рулём сидел Рома. Катя уже была в машине — на заднем сиденье, с рюкзаком, в котором что-то позвякивало.
— Запрыгивай, Ветрова, — сказал Рома. — Шторм велел доставить тебя в целости. Сказал, что не может отвлекаться на дорогу, но машину прислал. Это его способ сказать: «Я рядом, даже когда меня нет».
Я села в машину. В салоне пахло мятой и кожей — его запах. Я закрыла глаза на секунду и представила, что он рядом.
— Нервничаешь? — спросила Катя.
— Очень.
— Он справится. Он же Шторм.
— Ты это уже говорила.
— Потому что это правда.
Рома вез нас через ночной Питер. Огни набережных, разводные мосты, подсвеченный Исаакиевский собор — город был прекрасен, но я не замечала этой красоты. Я смотрела в окно и думала только о нём. Как он сейчас? Разминается? Смотрит в зеркало? Думает обо мне?
— Знаешь, что самое странное? — сказала я, когда мы проезжали мимо Московского вокзала. — Я всегда думала, что самый страшный момент в моей жизни — это когда я столкнулась с ним в коридоре в первый день. А теперь...
— А теперь?
— А теперь самый страшный момент — это ждать, пока он вернётся.
Катя сжала мою руку.
— Он вернётся.
---
Заброшенный завод вырос перед нами из темноты — огромный, мрачный, с выбитыми окнами и ржавыми конструкциями. Когда-то здесь кипела работа, а теперь остались только остовы станков, облупившаяся краска на стенах и эхо, разносящее каждый звук. Но внутри горел свет. Прожекторы, установленные кем-то прямо в цеху, пробивали темноту, выхватывая из мрака ржавые балки, груды металлолома и старую кирпичную кладку.
Слышался гул голосов, громкая музыка, смех. Запах пота, железа и сигаретного дыма становился гуще с каждым шагом.
Рома припарковался у входа и заглушил двигатель. Вышел, открыл мне дверь.
— Идём. Он ждёт.
— Ждёт? Ты сказал, он готовится.
— Он хочет тебя видеть. Перед боем. Пять минут. Иди.
Мы вошли внутрь. Толпа была пёстрой — парни в спортивных костюмах, девушки в кожаных куртках, мужчины постарше с деньгами в руках. Они пили пиво из банок, смеялись, передавали купюры, заключали пари. На меня почти не смотрели — я была просто ещё одним лицом в толпе. Просто «призом». Просто Мышкой.
В центре цеха возвышалась клетка — грубая, сваренная из арматуры и сетки-рабицы. Прожекторы били прямо в неё, и металл блестел, как серебро. Вокруг клетки уже собралась толпа — человек триста, не меньше. Они ждали. Ждали боя.
Рома провёл меня в боковое помещение — что-то вроде бывшей раздевалки с облупившимися стенами и тусклой лампочкой под потолком. Там, на деревянной скамейке, сидел Дамир.
Он был без футболки. Татуировки — лес и шторм — змеились по рукам, переходя на грудь. Мышцы блестели от пота — он уже разминался. На руках — свежие бинты, ещё белые, не тронутые кровью. На лице — сосредоточенность, какой я никогда не видела раньше. Он был собран. Готов. Опасен.
Увидев меня, он встал.
— Ты пришла.
— Ты прислал за мной машину.
— Конечно. А ты думала, я позволю тебе ехать через ночной город одной?
— Я думала, ты занят.
— Я всегда занят тобой. — Он шагнул ко мне и взял мои руки. Его пальцы были горячими, несмотря на холод цеха. Я чувствовала, как он дрожит — не от страха, от адреналина, который уже бурлил в крови. — Послушай. Что бы ты ни увидела там, в клетке — не бойся. Я знаю, что делаю. Я готов.
— Я не боюсь.
— Врёшь.
— Боюсь, — призналась я. — Но не за себя. За тебя.
— За меня не надо. — Он улыбнулся. — Я непобедим. Ты забыла?
— Ты самоуверенный.
— Я твой.
Он наклонился и поцеловал меня — быстро, крепко, будто ставил точку. Потом отстранился и посмотрел в глаза.
— Когда я выиграю — мы уедем. Ты и я. Куда захочешь. Хоть на юг, хоть к твоим звёздам. Договорились?
— Договорились.
Рома открыл дверь.
— Пора.
Дамир кивнул и вышел. В дверях обернулся.
— Лиза. Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю. Возвращайся.
Он ушёл. А я осталась стоять в пустой раздевалке, прижимая пальцы к губам, на которых ещё горел его поцелуй.
---
Клетка была холодной.
Я стояла у самого края, вжавшись плечом в сетку. Металл обжигал даже через толстовку. Катя была рядом — молчаливая, собранная, её рука крепко держала мою. Вокруг ревела толпа, и этот рёв отдавался в груди глухим гулом. Прожекторы били в глаза так ярко, что всё остальное тонуло в темноте. Пахло потом, металлом, сигаретами и чем-то ещё — может быть, страхом. Может быть, кровью — ещё не пролитой, но уже витающей в воздухе.
Их вывели одновременно. Глеб — огромный, тяжёлый, с бычьей шеей и злой ухмылкой. Его торс был залит маслом, мышцы бугрились под кожей, как валуны. Он посмотрел на меня — нашёл глазами в толпе, хотя я стояла далеко, — и подмигнул. Медленно, издевательски. Как тогда, в коридоре. Как будто я уже принадлежала ему.
Меня затошнило. Катя сжала мою руку сильнее.
— Не смотри на него, — прошептала она. — Смотри на Шторма.