Мой личный Ад

— О том, что это странно.

— Что именно?

— Что мы здесь. Вместе. После всего, что было, — я повернулась к нему. — Я полгода тебя ненавидела. Искренне. Всем сердцем. Представляла, как ты исчезнешь из моей жизни. А теперь ты держишь меня за руку, и это кажется... правильным. Единственно правильным. Как будто всё, что было до этого, — просто долгая дорога к этому моменту.

— Я тоже тебя ненавидел, — сказал он, глядя на воду. — Вернее, думал, что ненавижу. А на самом деле просто не знал, что с тобой делать. Ты была единственной, кто не боялся. Единственной, кто не прогибался. Единственной, кто смотрел на меня и видел не Шторма-бойца, не Шторма-мажора, а просто... человека. Пустоту, как ты сказала.

— Я была злая.

— Ты была честная. Это бесило. И одновременно притягивало. Как мотылька к огню. Или как...

— Как Шторма к Мышке? — подсказала я.

Он усмехнулся:

— Звучит как название плохого романа.

— Или хорошего, — я улыбнулась. — Мы ещё не дописали. Может, конец будет хорошим.

— Обязательно будет, — он повернулся ко мне. — Я обещаю.

Ветер поднялся сильнее, растрепал мои волосы. Он протянул руку и убрал прядь с моего лица. Его пальцы задержались на моей щеке — на секунду дольше, чем нужно.

— Замёрзла? — спросил он.

— Немного.

Он снял куртку и накинул мне на плечи. Она была тяжёлой, тёплой и пахла им — мятой, кожей, чем-то неуловимым, что я уже не могла спутать ни с чем. Я закуталась поплотнее.

— А ты?

— Я не мёрзну, — он пожал плечами. — Привык. На ринге холоднее.

— Расскажи мне про ринг, — вдруг попросила я. — Почему ты дерёшься? По-настоящему. Не «это часть меня». А глубже.

Он помолчал. Я уже думала, что он не ответит.

— Когда мне было десять, мать ушла из семьи, — сказал он наконец. — Просто собрала чемодан и исчезла. Я пришёл из школы — её нет. Только записка на столе: «

Прости, я больше не могу

». И всё. Отец сказал:

«Женщинам нельзя доверять, запомни».

Я запомнил. Долго жил с этим.

— Дамир...

— Подожди, — он поднял руку. — Дай договорить. Я никогда никому этого не рассказывал. А тебе хочу. Потому что ты... ты другая.

Я молчала. Он продолжил:

— После её ухода я стал злым. Диким. В школе дрался каждый день — просто чтобы выпустить пар, чтобы чувствовать хоть что-то, кроме этой пустоты внутри. А в четырнадцать меня отвели на ринг. И знаешь, что я там почувствовал? Покой. Странно, да? Там, где все орут, где кровь, где боль — там я почувствовал покой. Потому что на ринге всё честно. Бьёшь ты или бьют тебя. Нет масок, нет притворства, нет лжи. Только ты и противник. Это единственное место, где я был... собой.

— А сейчас? — спросила я тихо.

— А сейчас... — он повернулся ко мне. — Сейчас есть ещё одно место. Рядом с тобой.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё тает. Он открылся мне — по-настоящему. Рассказал то, чего не рассказывал никому. И это было ценнее любых признаний.

— Спасибо, — прошептала я.

— За что?

— За то, что рассказал. За то, что доверяешь.

— Тебе — да, — он улыбнулся. — Остальным — нет. Только тебе.

Мы пошли дальше, и я куталась в его куртку, а он шёл рядом в одной рубашке, не обращая внимания на холод. Мы говорили обо всём. О детстве — он рассказал, что хотел стать пилотом, «летать выше всех, чтобы никто не достал». О музыке — он любил рок, я предпочитала инди. О еде — он ненавидел оливье, а я обожала. О мечтах — я призналась, что хочу написать книгу,

«такую, чтобы люди плакали и смеялись на одной странице».

— Напишешь, — сказал он. — Я буду первым читателем.

— Ты же не читаешь книги.

— Твою прочитаю. От корки до корки. Даже если она будет про журналистику.

Я рассмеялась. Он тоже. И мы стояли на набережной, под серым питерским небом, и смеялись, как два человека, которые только что нашли друг друга.

Когда солнце село и фонари зажглись над Невой жёлтыми цепочками, он отвёз меня домой. Остановился у подъезда, заглушил двигатель. Повернулся ко мне. В салоне было темно, только свет уличных фонарей падал на его лицо, делая черты резче, а глаза — глубже.

— Спасибо за день, — сказала я. — За планетарий, за прогулку, за звёзды. За всё.

— Спасибо, что согласилась, — он взял мою руку, перевернул ладонью вверх и провёл большим пальцем по линии жизни. — Я боялся, что ты передумаешь. Что проснёшься утром и решишь, что это всё — ошибка.

— Я не передумала, — сказала я твёрдо. — И не передумаю.

Он наклонился и поцеловал меня. На этот раз — не в уголок губ. По-настоящему. Глубоко. Его пальцы запутались в моих волосах, вторая рука легла на талию, притягивая ближе. Я ответила — так же глубоко, так же честно, забыв, где мы. Вспомнила, только когда он отстранился, тяжело дыша.

— Увидимся в понедельник, — сказал он.

— Увидимся.

— И, Мышка... — он помолчал. — Я уже скучаю.

Я вышла из машины на ватных ногах. Букет альстромерий прижимала к груди, как сокровище. Куртку он забрал, но её тепло ещё оставалось на моих плечах.

Дома меня ждала мама. Она сидела на кухне с чашкой чая и делала вид, что читает журнал. Но я знала: она ждала меня.

— Ну как? — спросила она, откладывая журнал.

Я села напротив и выдохнула:

— Мам, он повёл меня в планетарий. Потому что запомнил, что я люблю звёзды. Он узнал у Кати, какие цветы я люблю. Он держал меня за руку, и мне было всё равно, кто на нас смотрит. Он рассказал мне о своей маме. О том, как она ушла. Он никогда никому этого не рассказывал. А мне рассказал. Он... — я перевела дыхание. — Кажется, я влюбилась. Окончательно и бесповоротно.

Мама улыбнулась — тепло, понимающе, с лёгкой грустинкой.

— Тогда он мне уже нравится.

— Правда?

— Правда. Тот, кто ведёт девушку в планетарий и помнит, какие цветы она любит, — достоин уважения. А тот, кто делится больным, — достоин доверия.

Я обняла её. Просто так. Потому что она была лучшей мамой на свете.

Телефон пиликнул, когда я уже лежала в кровати. Сообщение от Дамира:

«Я забыл сказать тебе кое-что».

«Что?»

«Ты была самой красивой девушкой в планетарии. И на набережной. И во всём городе. Ш.»

Я улыбнулась и написала в ответ:

«Ты был единственным парнем в планетарии, который смотрел не на звёзды».

«Потому что моя звезда была рядом».

Я отложила телефон и уставилась в потолок. На губах всё ещё была улыбка. В груди — тепло. В голове — мысли о нём.

Я влюбилась.

Окончательно и бесповоротно.

И, кажется, он тоже.