Страница 34 из 78
— Шторм, ты... — я покачала головой. — Ты не перестаёшь меня удивлять.
— Я стараюсь, — он улыбнулся, и от этой улыбки — открытой, почти мальчишеской — у меня ослабли колени. — Ты прекрасна, Ветрова. Я, кажется, забыл, как дышать.
Он наклонился и поцеловал меня — легко, в уголок губ, как вчера. Но даже от этого лёгкого прикосновения по телу пробежала дрожь. Его губы были тёплыми, несмотря на холодный мартовский воздух, и пахли мятой. Я прикрыла глаза на секунду, наслаждаясь моментом.
— Поехали? — спросил он, отстраняясь.
— Куда?
— Сюрприз.
— Шторм, я не люблю сюрпризы.
— Полюбишь, — он открыл дверь машины. — Садись. И не спорь.
Я сдалась. Залезла в машину, положила букет на колени, пристегнулась. Дамир сел за руль, завёл двигатель и тронулся с места. В салоне пахло мятой и кожей — его запахом. И ещё чуть-чуть — альстромериями. Я смотрела на букет и не могла перестать улыбаться. Он узнал у Кати, какие цветы я люблю. Он готовился. Он волновался.
— О чём ты думаешь? — спросил он.
— О том, что у тебя в машине очень чисто.
— Соврала.
— Конечно, — я улыбнулась. — Думаю о том, что ты узнал про цветы. Это... неожиданно.
— Лиз, я вообще неожиданный человек. Ты ещё не поняла?
— Начинаю понимать.
Питер в марте был серым, мокрым и ветреным, но сегодня сквозь тучи пробивалось солнце — робкое, бледное, но самое настоящее. Оно отражалось в лужах и окнах домов, зажигало искры на шпиле Адмиралтейства, золотило купол Исаакия, видневшийся вдалеке. Город, который ещё вчера казался унылым и депрессивным, сегодня выглядел почти нарядным. Я смотрела в окно и думала: может, дело не в городе. Может, дело во мне.
— Ты так и не скажешь, куда мы едем?
— Не скажу.
— А если я угадаю?
— Не угадаешь.
— В кино?
— Мимо. И скучно.
— В кафе?
— Ещё скучнее. Я не вожу девушек в кафе на первом свидании.
— А куда водишь?
— На ринг, — он усмехнулся, и в его глазах мелькнули бесенята. — Шучу. Или нет.
— Шторм!
— Расслабься. Я пошутил. Сегодня никакого ринга. Только ты, я и... сюрприз.
Мы проехали центр, потом набережную, потом свернули куда-то на Васильевский. Я смотрела в окно и гадала. Когда машина остановилась у старого кирпичного здания с куполом, я удивлённо подняла брови.
— Это... планетарий?
— Ага, — он заглушил двигатель и повернулся ко мне. — Ты говорила, что любишь звёзды. Помнишь? Когда мы сидели в библиотеке, и ты сказала:
«В Питере не видно звёзд, только облака. Я скучаю по южному небу»
. А здесь они есть. Всегда.
Я смотрела на него и не могла поверить. Тот случайный разговор в библиотеке — я сама о нём почти забыла, — а он запомнил. Каждое слово. Он слушал меня даже тогда, когда я думала, что он просто достаёт.
— Шторм... — прошептала я.
— Что?
— Ты запомнил.
— Я всегда запоминаю то, что говоришь ты, — он посмотрел на меня серьёзно. — Всегда. Даже когда делал вид, что мне плевать. Я запоминал каждое слово.
У меня защипало в глазах. Я заморгала, прогоняя подступившие слёзы.
— Ты не перестаёшь меня удивлять.
— Ты это уже говорила.
— Потому что это правда. Пойдём. Пока сеанс не начался.
В планетарии было темно, тихо и пахло чем-то неуловимым — не то пылью веков, не то космосом, не то машинным маслом старого оборудования. Мы купили билеты и прошли в зал — огромный, круглый, с куполом вместо потолка. Кресла откидывались назад, и мы сели в последнем ряду, подальше от немногочисленных посетителей.
Свет погас.
Сначала была полная темнота — такая густая, что я не видела собственных пальцев. А потом на куполе зажглась первая звезда. За ней — вторая. Третья. Десятки, сотни, тысячи звёзд рассыпались над нами, как алмазная пыль. Млечный Путь протянулся через весь купол серебристой рекой. Где-то далеко, у самого горизонта, загоралась туманность Ориона — розовая, голубая, невероятная. Голос за кадром рассказывал что-то о световых годах и чёрных дырах, о рождении и смерти звёзд, но я почти не слушала. Я чувствовала его плечо рядом с моим. Его пальцы нашли мою руку в темноте — тёплые, надёжные, — и переплелись с моими.
— Красиво, — прошептала я.
— Очень, — согласился он.
Я повернула голову. Он не смотрел на звёзды. Он смотрел на меня. Свет далёких галактик отражался в его серых глазах, и они казались бездонными.
— Ты смотришь не туда, — прошептала я.
— Я смотрю туда, куда хочу, — так же шёпотом ответил он. — А хочу я смотреть на тебя. Звёзды я уже видел. А ты — в этом платье, с этими глазами, в которых отражается Млечный Путь, — это впервые.
У меня перехватило дыхание. Он говорил такие вещи — простые, но до мурашек искренние, — и я не знала, что отвечать. Поэтому просто сжала его пальцы в ответ. Он понял.
— Какая твоя любимая звезда? — спросил он вдруг.
— Вон та, — я показала на Полярную, самую яркую на куполе. — Она всегда указывает путь. С ней не заблудишься.
— Моя любимая — вон та, маленькая, рядом с ней. Она не самая яркая. Но она двойная. Две звезды, которые вращаются вокруг друг друга. Представляешь? Они не могут друг без друга. Если одну убрать — вторая потеряет орбиту.
— Это... очень романтично для человека, который говорил, что не умеет любить.
— Я учусь, — он повернулся ко мне, и наши лица оказались в нескольких сантиметрах. — У хорошего учителя.
Моё сердце стучало где-то в горле. Он был так близко, что я чувствовала тепло его дыхания. В темноте планетария, под светом тысяч искусственных звёзд, он смотрел на меня — и в его взгляде было всё, что он пока не мог сказать словами.
Я думала, он поцелует меня прямо там. Но он не стал. Просто улыбнулся и снова повернулся к звёздам. И я поняла: он не торопится. Он ждёт правильного момента. Он даёт мне пространство. И от этого я хотела его ещё больше.
После планетария мы пошли гулять.
Ветер с Невы был холодным и настойчивым, но солнце всё ещё пробивалось сквозь облака, заливая набережную бледным золотом. Мы шли вдоль парапета, и он держал меня за руку — открыто, не прячась, не оглядываясь по сторонам. Его ладонь была тёплой, чуть шершавой от старых мозолей, и идеально подходила к моей. Я видела взгляды прохожих: некоторые узнавали его — Дамир Шторм был известной фигурой в определённых кругах, — оборачивались, шептались, какая-то девушка даже достала телефон. Он не обращал внимания. Ему было всё равно, что думают другие.
— О чём ты думаешь? — спросил он, когда мы остановились у парапета, глядя на серую воду Невы.