Мой личный Ад

Он сел за руль, и я увидела, что с него течёт не меньше. Волосы прилипли ко лбу тёмными прядями, футболка облепила плечи и грудь, подчёркивая каждый мускул. Капли воды блестели на его скулах, на шраме, на ресницах. Он провёл рукой по лицу, убирая воду, и повернулся ко мне.

— Ты мокрая насквозь.

— Ты тоже.

— У меня есть полотенце. В бардачке.

Я полезла в бардачок, нашла полотенце — мягкое, махровое, пахнущее кондиционером для белья, — и протянула ему. Думала, он возьмёт, вытрется сам, приведёт себя в порядок.

Вместо этого он взял полотенце, развернул его и повернулся ко мне.

— Давай, — сказал он и начал вытирать мои волосы.

Я замерла. Его пальцы двигались медленно, осторожно. Он пропускал пряди сквозь полотенце, убирал влагу с висков, с кончиков, с моей шеи. Движения были мягкими, почти невесомыми, но такими интимными, что у меня перехватило дыхание. Никто никогда не делал для меня ничего подобного. Никита мог подарить рисунок, но вытирать мои волосы... это было другое. Это было личное.

— Шторм... — прошептала я.

— Молчи, — сказал он тихо. — Просто молчи. Дай мне это сделать.

Я замолчала. Он продолжал вытирать мои волосы, и в этом жесте было столько нежности, что у меня защипало в глазах. Его пальцы касались моей шеи, моих скул, пространства за ушами — легко, как крылья бабочки. Каждое прикосновение отдавалось электрическим разрядом где-то в солнечном сплетении. Я боялась дышать. Боялась спугнуть этот момент.

А потом он замер. Его ладонь замерла на моей щеке. Тёплая. Чуть шершавая от старых мозолей. Я чувствовала биение его пульса — или это был мой собственный?

— Ветрова.

— Что? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела.

— Посмотри на меня.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня — серые глаза в полумраке машины казались почти чёрными. Расширенные зрачки, в которых отражались капли дождя на лобовом стекле. Мокрая прядь волос упала ему на лоб, и мне до зуда в пальцах захотелось убрать её. Он был так близко, что я чувствовала запах мяты и дождя, смешанный с его собственным — тёплым, мужским, сводящим с ума. Я могла сосчитать капли на его лице. Могла дотронуться до шрама на скуле — того самого, рождественского, который до сих пор был чуть розовее остальной кожи. Могла...

— Ты помнишь, что я обещал? — спросил он. Его голос был низким, хрипловатым, как всегда, когда он волновался.

— Что?

— Спросить тебя снова. Когда ты будешь готова. Я ждал. Долго. Очень долго.

Сердце забилось быстрее. Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.

— И?..

— И я спрашиваю, — его большой палец коснулся моей скулы, провёл по щеке вниз, замер у уголка губ. Прикосновение было лёгким, как пёрышко, но от него по телу пробежала дрожь. — Ты готова, Ветрова? К реальности? Ко мне? К тому, что я — не самый простой человек? Что со мной будет трудно? Что я буду бесить тебя, злить, возможно, разочаровывать? Ты готова к этому?

Я открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли. Потому что реальность была страшной. Реальность была — он. С его боями, с его прошлым, с его отцом, который присылает открытки за подписью секретарши. С его матерью, которая ушла, когда ему было десять. С его неумением любить и диким, отчаянным желанием научиться. Реальность была — я. С моими страхами, с моей гордостью, с моей дурацкой толстовкой «Krasnodar» и неспособностью вовремя отвечать на сообщения. С моим сердцем, которое он разбивал и чинил одновременно.

И где-то между этими реальностями была мы. Два человека, которые прошли через ад взаимной неприязни и вдруг обнаружили, что ад может быть тёплым.

— Да, — прошептала я.

— Да?

— Да, Шторм. Я готова.

Он выдохнул — шумно, прерывисто, будто всё это время не дышал. Его пальцы чуть дрогнули на моей щеке. Я увидела, как расширились его зрачки, как дрогнули ресницы. Он смотрел на меня так, будто не верил. Будто я только что подарила ему что-то невероятно ценное.

А потом он поцеловал меня.

Его губы были тёплыми, несмотря на холодный дождь за окном. Мягкими — я ожидала жёсткости, напора, как тогда у стены в коридоре после экзамена. Но он целовал меня так, будто я была фарфоровой. Будто боялся сломать. Будто я была самым ценным, что у него есть — ценнее всех его побед, всех его боёв, всех его денег.

Вкус дождя на его губах. Запах мяты и кожи. Его дыхание, смешивающееся с моим. Одна его рука всё ещё держала полотенце у моего плеча, вторая легла мне на затылок, притягивая ближе — но осторожно, без давления, оставляя мне выбор.

Я закрыла глаза и ответила. Мои пальцы сами собой вцепились в его мокрую футболку. Под тканью я чувствовала тепло его тела, твёрдость мышц, его сердце — оно колотилось так же быстро, как моё. Он был живой. Настоящий. Мой.

И от этой мысли — от осознания, что он мой, — у меня закружилась голова.

Это было совсем не так, как с Никитой. С Никитой я ничего не чувствовала. Просто механика: губы к губам, никаких искр, никакого тепла, только мысли: «Наверное, так и должно быть». С Дамиром всё было иначе. С ним каждая клетка тела горела. С ним мир сужался до одной точки — до точки касания его губ. С ним я забывала, как дышать, и он возвращал мне дыхание.

Поцелуй длился целую вечность. Или несколько секунд. Я не знаю. Время исчезло. Дождь барабанил по крыше машины, стёкла запотели, в салоне было тепло и тесно. Остался только он — его губы, его руки, его дыхание, смешивающееся с моим.

Когда он отстранился, я всё ещё не открывала глаза. Боялась, что это сон. Что я открою глаза — и ничего не будет. Что он снова станет тем Штормом, который называл меня Мышкой и ронял мои учебники. Что этот момент растворится, как дым.

— Ветрова, — прошептал он. — Лиза.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня. Его лицо было так близко, что я могла видеть каждую ресницу, каждую каплю дождя на его коже. И в его взгляде было что-то, чего я никогда не видела раньше. Нежность. Удивление. Счастье. Облегчение. Всё сразу.

— Ты не представляешь, как долго я этого ждал, — сказал он хрипловато. Его большой палец всё ещё гладил мою щеку — легко, заворожённо, будто он не мог оторваться.

— Я... — начала я.

— Молчи, — он улыбнулся, но в этот раз в улыбке не было ни насмешки, ни вызова. Только тепло. — Ты уже всё сказала. Ты сказала «да». Этого достаточно.

Он не убрал руку. Она так и осталась лежать на моей щеке, тёплая, надёжная. Его лоб почти касался моего. Мы дышали одним воздухом — горячим, влажным от дождя и близости. За окнами шумел ливень, заливая стёкла потоками воды. А здесь, внутри, было тихо и хорошо.