Мой личный Ад

Глава 2.

Лиза

— Лиза, ты собрала коробку с книгами?

Голос мамы доносился из гостиной, перекрывая шум пылесоса и звон посуды. Я стояла посреди своей комнаты, которая за последние три дня превратилась в склад картонных коробок, и пыталась решить судьбу старого плюшевого медведя.

— Собрала, мам!

— А зимние вещи?

— Мам, я лечу в Питер, а не в Антарктиду.

— В Питере холодно, — мама возникла в дверях, уперев руки в бока. — Особенно зимой. Особенно с ветром с Невы. Особенно если ты всю жизнь прожила в Краснодаре и думаешь, что плюс пять — это мороз.

Елена Андреевна Ветрова, в девичестве Соколова, была женщиной-ураганом. Врач-педиатр с тридцатилетним стажем, она привыкла, что её слушаются с первого слова. В детстве я думала, что мама может вылечить что угодно — от разбитой коленки до разбитого сердца. Сейчас, глядя на неё, я понимала, что она просто не умеет сдаваться.

— Я куплю тёплую куртку там, — пообещала я.

— В Краснодаре дешевле. И выбор лучше.

— Мам...

— Ладно, — она вздохнула и присела на край моей кровати, единственный островок, свободный от коробок. — Не ворчи. Просто я переживаю.

— Я знаю.

— Ты — моя девочка. Моя единственная девочка. И ты уезжаешь за две тысячи километров.

Я отложила медведя и села рядом. Мама пахла ванилью и больницей — вечный коктейль её профессии и любви к домашней выпечке.

— Я справлюсь, мам.

— Я знаю, что справишься. Ты у нас сильная. Вся в отца. Просто...

— Что?

— Просто мне будет тебя не хватать.

Она обняла меня. Я уткнулась носом в её плечо и закрыла глаза. В детстве мамины объятия были целым миром — безопасным, тёплым, бесконечным. Сейчас я понимала, что мир стал больше, а объятия — крепче.

— Так, хватит сырости, — мама резко выпрямилась и шмыгнула носом. — У нас ещё ужин не готов, а отец обещал прийти пораньше.

— Я помогу.

— Нет, ты собирайся. И не забудь медведя.

— Мам, мне девятнадцать. Я не беру в универ плюшевых медведей.

— Этого возьми. Он счастливый. Я его тебе подарила, когда ты в первый класс пошла, и посмотри — ни одного проваленного экзамена.

— Это не медведь. Это талисман, — улыбнулась я.

— Именно.

Мама вышла, а я ещё долго сидела на кровати, глядя на старого потрёпанного медведя с одним стеклянным глазом. Потом вздохнула и положила его в коробку с пометкой «САМОЕ ВАЖНОЕ».

***

Отец пришёл в восемь.

Александр Викторович Ветров ворвался в квартиру, как всегда, с шумом и суетой. Огромный, шумный, с вечной улыбкой на загорелом лице. Он работал в строительной компании «СтройИнвест» с двадцати лет — прошёл путь от прораба до регионального директора. И теперь его повышали снова.

— Мои девочки! — прогремел он с порога. — Чем пахнет?

— Пловом, — отозвалась мама с кухни. — Мой руки и за стол.

— Лиза! — отец заглянул в мою комнату. — Как сборы?

— Почти закончила.

— Молодец. — Он присел на корточки рядом со мной и заглянул в коробку. — Ого. Ты берёшь всего Шекспира?

— Он мне нужен для курсовой.

— А, ну да. Журналистика. — Отец покачал головой. — Знаешь, я до сих пор не понимаю, зачем тебе это. Могла бы пойти в экономический. Или в юридический. С твоими-то мозгами.

— Пап, мы это обсуждали.

— Помню, помню. «

Я хочу писать, пап. Я хочу говорить правду

». — Он улыбнулся. — Ладно. Журналистика так журналистика. Главное — будь лучшей.

— Постараюсь.

— Не постарайся. Будь. Ветровы не стараются. Ветровы делают.

Я улыбнулась. Это была его любимая фраза.

— И ещё, — отец полез в карман пиджака и достал маленькую коробочку. — Держи. Подарок на новоселье.

Я открыла. Внутри лежал серебряный браслет — тонкий, изящный, с крошечной подвеской в виде пера.

— Это чтобы ты никогда не забывала, кто ты, — сказал отец. — Писательница. Журналистка. Моя дочь.

Я обняла его. Молча. Потому что если бы открыла рот, точно бы разревелась.

— Так, семья! — крикнула мама. — Плов стынет!

Мы собрались за столом. Втроём, как всегда. Мама рассказывала про новых пациентов. Папа — про новый офис в Питере. Я молча ела плов и думала о том, как сильно буду скучать по этим вечерам.

— Питер — прекрасный город, — говорил отец, размахивая вилкой. — Культурная столица. Театры, музеи, библиотеки. Ты там расцветёшь, Лиза.

— И универ отличный, — добавила мама. — СПбГУЖиМ — один из лучших журфаков страны. Ты сама его выбрала.

— Я знаю.

— Тогда почему ты грустишь?

Я пожала плечами.

— Просто... страшно.

Отец отложил вилку и посмотрел на меня серьёзно.

— Страх — это нормально, дочь. Страх значит, что ты делаешь что-то важное. Если бы тебе было не страшно, я бы волновался.

— Пап, ты говоришь как мотивационный тренер.

— Я говорю как человек, который переезжал шесть раз за жизнь. Первый раз — когда мне было двенадцать, и мы с моими родителями перебрались из деревни в город. Я тогда ревел три дня. А потом привык. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Дом — это не место. Дом — это люди. Пока мы с мамой у тебя есть, ты всегда будешь дома. Где бы ты ни была.

Мама положила свою ладонь поверх моей.

— Мы всегда на связи, Лиз. Днём и ночью. Если будет трудно — звони. Если будет страшно — пиши. Если захочешь вернуться...

— Я не захочу, — перебила я. — То есть... я попробую. По-настоящему.

— Вот это наш разговор, — отец поднял бокал с компотом. — За новый старт. За Питер. За нашу Лизу.

— За Лизу! — поддержала мама.

Звон стекла. Плов. Смех. Семья.

Я запомнила этот вечер навсегда.