Страница 4 из 78
Глава 3.
Лиза
Последний день в Краснодаре начался с солнца.
Оно нагло заглядывало в окно, словно дразня: «
Видишь, как здесь хорошо? Зачем ты уезжаешь?
». Я зажмурилась и натянула одеяло на голову. Не помогло.
— Лиза! — мама постучала в дверь. — Завтрак на столе! И к тебе пришли.
Я села на кровати, протирая глаза.
— Кто?
— Открой — увидишь.
Я накинула халат и вышла в коридор. На пороге стоял Никита.
Моё сердце сделало кульбит. Не от любви — от неожиданности. Мы не виделись месяца три, с тех пор как расстались. Точнее, с тех пор как я сказала: «
Нам нужно поговорить
», а он ответил:
«Я знал, что этим кончится».
Никита был моей первой любовью. Высокий, светловолосый, с вечно смеющимися голубыми глазами. Мы встречались полтора года — весь одиннадцатый класс и первое полугодие после школы. Он был добрым. Заботливым. Идеальным.
И я его не любила.
Вот так бывает. Человек хороший, всё правильно, а бабочки в животе не летают. Я честно пыталась. Честно ждала, что чувства придут. Но они не пришли. И я не могла больше врать — ни ему, ни себе.
— Привет, — сказал он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Можно войти?
— Конечно.
Мы прошли на кухню. Мама тактично испарилась, оставив нас вдвоём. Я налила чай. Он сидел за столом и вертел в руках какую-то бумажку.
— Я слышал, ты уезжаешь, — начал он.
— Да. В Питер. Папу повысили.
— Знаю. Поздравляю. — Он помолчал. — Далеко.
— Две тысячи километров.
— Я посчитал, — он криво улыбнулся. — Три часа на самолёте. Это не так уж много.
— Никита...
— Подожди, — он поднял руку. — Я пришёл не для того, чтобы устраивать сцену. Я просто хотел попрощаться. И ещё... — он протянул мне бумажку. — Вот.
Я развернула. Это был рисунок. Карандашный портрет — я, смеющаяся, с распущенными волосами. Он всегда хорошо рисовал. Ещё в школе оформлял стенгазеты, а потом начал рисовать портреты — друзей, родных, меня. Этот был, наверное, лучшим из всего, что он делал.
— Никита... Это потрясающе.
— Я рисовал его месяц, — сказал он, глядя в сторону. — Хотел подарить на годовщину. Но годовщины не случилось. Так что... пусть будет на память. Я хочу, чтобы ты помнила: был парень, который тебя любил. Даже если ты не любила в ответ. Это нормально. Так бывает. Я не злюсь.
У меня защипало в глазах. Не от любви — от благодарности. За то, что он такой. За то, что не делает мне больно в ответ.
Он встал и шагнул ко мне. На секунду я подумала, что он хочет поцеловать. Но он просто обнял — тепло, по-дружески — и прошептал:
— Береги себя, Лиз. И не позволяй никому себя сломать. Ты сильная. Ты всегда была сильнее меня. Просто ты этого не знаешь.
И ушёл. А я осталась стоять с рисунком в руках и чувством, что только что закрыла ещё одну дверь.
Навсегда.
***
Вечером того же дня мы с Асей сидели в нашей любимой кофейне на улице Красной. Та самая, где подают лучший капучино в городе и где мы провели бесчисленное количество часов, обсуждая всё на свете. Маленький зал с кирпичными стенами, мягкий свет, запах свежемолотого кофе — я пыталась запомнить каждую деталь.
— Значит, Никита приходил, — Ася помешивала ложечкой свой латте, в котором сахара было больше, чем кофе. — Что хотел?
— Попрощаться. Подарил рисунок.
— Рисунок? — она присвистнула, и пара человек за соседним столиком обернулись. — Серьёзно? Парень до сих пор сохнет по тебе, а ты уезжаешь за две тысячи километров. Это драма, Лиз. Я бы сняла об этом фильм. Короткий метр. Или даже полный. Представляешь: он, ты, аэропорт, дождь...
— Никакая это не драма. Мы расстались год назад.
— Это для тебя год назад. А для него — вчера, — Ася отпила кофе и оставила на чашке след розовой помады. — Видела его глаза, когда он выходил из твоего подъезда? Я как раз шла к тебе и столкнулась с ним. У него было такое лицо, будто он с похорон вернулся.
— Ася!
— Что? Я правду говорю. Он тебя до сих пор любит.
Я вздохнула и уставилась в свою чашку. Пенка уже осела, и кофе выглядел сиротливо.
— Я не люблю его, Ась. И никогда не любила. Это было... удобно. Правильно. Так, как одобрили бы родители. Он хороший, правда. Но когда он меня целовал, я ничего не чувствовала. Совсем. Только думала: «Наверное, так и должно быть».
— Нет, — Ася покачала головой. — Так не должно быть. Когда целуешь — должно сносить крышу. Должно быть горячо. Должно хотеться больше. Если этого нет — это не любовь.
— А ты знаешь, что такое любовь?
Вопрос застал её врасплох. Она задумалась, глядя куда-то в потолок.
— Наверное, это когда страшно, — сказала она наконец. — Когда смотришь на человека и понимаешь: он может тебя уничтожить. Раздавить. Сломать. Но ты всё равно идёшь к нему. Потому что без него ещё страшнее.
— Звучит как безумие.
— А любовь и есть безумие. Всё остальное — договор о сотрудничестве.
Я улыбнулась. Ася всегда говорила так, будто ей сто лет и она прожила тысячу жизней. Может, поэтому её любили в театральной студии — она умела чувствовать глубже, чем другие.
— Обещай мне одну вещь, — сказала она, подаваясь вперёд.
— Какую?
— Не закрывайся. Не будь серой мышью. Ты — яркая, Лиз. Очень. Просто ты прячешь это внутри. А Питер — он такой город, где нужно быть громкой, чтобы тебя услышали. Иначе он тебя проглотит.
— Я подумаю.
— Не подумай. Сделай. — Она подняла чашку. — Давай. За новый старт.
Я подняла свою.
— За новую Лизу.
— За новую Лизу, — эхом повторила Ася. — Которая не боится быть громкой.
Мы чокнулись кофейными чашками.
***
Я улетала ранним утром.
Аэропорт встретил нас суетой, объявлениями по громкой связи и запахом кофе из автомата. Мы стояли у зоны досмотра: я, мама, папа и Ася, которая каким-то чудом уговорила своих родителей отпустить её проводить меня, хотя её мама считала, что «аэропорт — не место для детских истерик».
— Ну всё, — мама в последний раз обняла меня. — Звони каждый день.
— Мам...
— Через день. Но честно. Я буду ждать.
— Договорились. — Я обняла её в ответ, вдыхая родной запах ванили и больницы.
Отец похлопал меня по плечу своей огромной ладонью.
— Мы приедем через две недели, когда мама закончит с делами в больнице. Квартира уже готова. Ключи у консьержа. Деньги на карте. Всё будет хорошо. Держи хвост пистолетом.
— Я знаю, пап.