Мой личный Ад

Он развернулся и ушёл, уводя за собой свиту. А я осталась стоять в коридоре с колотящимся сердцем, дрожащими пальцами и противным чувством, что только что случилось что-то очень, очень плохое.

***

— Что?! — Катя чуть не уронила чашку с чаем. — Кречет к тебе подходил?!

— Только что. В коридоре, перед парой.

— И что сказал? Дословно.

Я пересказала разговор. Старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал. Катя слушала, и её лицо становилось всё мрачнее. К концу моего рассказа она уже не выглядела удивлённой — она выглядела испуганной. А Катя редко пугалась.

— Лиз, это очень плохо, — сказала она, отставляя чашку. — Очень-очень плохо. Глеб Кречет — это не Шторм. Шторм, при всех его тараканах, никогда не переходит черту. Он может доставать, подкалывать, бесить — но он не опасен. Не по-настоящему. А Кречет...

— Что Кречет?

— Я слышала, он однажды покалечил парня. Просто за то, что тот не так на него посмотрел. Не на ринге — в жизни. Просто избил на парковке и оставил лежать. И ему ничего не было. Папаша отмазал. У него папаша — какой-то чиновник в городской администрации, связи, деньги, всё такое.

— И что мне делать?

— Для начала — не ходи одна. Особенно вечером. Особенно там, где мало людей. Универ большой, охрана есть, но Кречет... у него везде свои люди. Он может подстеречь где угодно. — Катя задумалась, постукивая пальцами по столу. — И, наверное, надо рассказать Шторму.

— Что?! Нет!

— Почему?

— Потому что это будет выглядеть так, будто я бегу к нему жаловаться! Будто я и правда его слабость! Будто я не могу сама за себя постоять!

— Лиз, — Катя подалась вперёд и взяла меня за руку, — ты можешь за себя постоять. Но Кречет — это не тот случай. Он не остановится. Он будет давить, пока не получит реакцию. И либо ты даёшь ему отпор сейчас — с помощью Шторма, — либо он поймёт, что ты беззащитна. И тогда...

— Что тогда?

— Тогда он перейдёт к следующему шагу. И я не хочу думать, что это будет за шаг.

Я молчала. Внутри боролись страх и гордость. Гордость говорила: справлюсь сама. Страх шептал: Катя права.

— Рассказать Шторму — это не слабость, — добавила Катя тише. — Это доверие. Ты доверишься ему. А он... он же не просто так тебя защищает.

— Он меня не защищает. Мы даже не вместе.

— Ой, Лиз, не начинай. Вы уже полгода ходите кругами друг вокруг друга. Он починил твой шкафчик. Он вернул твои конспекты. Он прижал тебя к стене и к стеллажу. Он пишет тебе в новогоднюю ночь. Он угрожал Глебу при всех. По-твоему, это ничего не значит?

Я молчала. Потому что она была права. Во всём.

— Я подумаю, — сказала я наконец.

— Думай быстрее. Кречет ждать не будет.

***

Я не рассказала Шторму.

Ни в тот день, ни на следующий. Я убедила себя, что справлюсь сама. Что Глеб просто проверяет границы. Что если я не дам реакции — он отстанет. Что все эти взгляды и слова — просто игра, как было со Штормом вначале.

Но он не отстал.

Он начал появляться везде, где была я. В столовой — садился через два стола и сверлил взглядом. В коридоре — «случайно» проходил мимо и задевал плечом, каждый раз делая вид, что это не специально. Один раз я вышла из библиотеки и увидела его у окна — он просто стоял и смотрел, будто ждал именно меня.

А потом я нашла записку в своём шкафчике.

Маленький клочок бумаги, сложенный пополам. Почерк — корявый, с нажимом.

«Мышка, не прячься. Я всё равно тебя найду. Г.»

Я скомкала записку и выбросила в урну. И ничего не сказала Кате. Потому что если бы сказала — она бы точно пошла к Шторму. А я всё ещё надеялась, что справлюсь сама.

Глупо. Как же глупо.

***

Это случилось в четверг.

Я задержалась в библиотеке — дописывала курсовую и потеряла счёт времени. Когда я наконец собралась, часы показывали почти восемь вечера. За окнами уже стемнело, коридоры опустели, только дежурный охранник дремал на первом этаже.

Я спускалась по лестнице, когда услышала шаги за спиной. Тяжёлые. Чужие.

Я ускорилась.

Шаги ускорились тоже.

Я почти бежала, когда чья-то рука схватила меня за локоть и дёрнула назад.

— Попалась, Мышка.

Глеб. От него пахло потом и одеколоном — приторным, тошнотворным. Его пальцы впились в мою руку так, что я чуть не вскрикнула.

— Отпусти, — мой голос прозвучал тихо, но твёрдо.

— А то что? — он ухмыльнулся. — Закричишь? Тут никого. Все уже разбежались по домам. Только ты и я.

— Отпусти, или пожалеешь.

— Угрожаешь? — он рассмеялся, и его смех эхом разнёсся по пустому вестибюлю. — Ты? Мне? Шторм тебя научил? Кстати, где он? Почему не бежит спасать свою ненаглядную Мышку?

— Я сама могу за себя постоять.

— Да ну? — он развернул меня и прижал спиной к стене. Его руки упёрлись по обе стороны от моей головы. Я оказалась в ловушке. Сердце колотилось где-то в горле, но я смотрела ему в глаза. Не отводила взгляд. Не показывала страх. — И что ты сделаешь? Укусишь? Поцарапаешь?

Он наклонился ближе. Я почувствовала его дыхание на своём лице — смесь кофе, сигарет и чего-то сладкого, от чего тошнило.

— Знаешь, что я думаю, Мышка? — прошептал он. — Я думаю, что Шторм тебя не заслуживает. Ты слишком хороша для него. А я...

— Отпусти её.

Голос раздался из темноты. Низкий. Спокойный. С металлом.

Я выдохнула. Он пришёл.

Дамир стоял в дверях вестибюля. Чёрная куртка нараспашку, под ней — чёрная футболка. Кулаки сжаты. На лице — ни тени привычной ухмылки. Только ярость. Холодная, контролируемая, смертельная.

— Шторм, — Глеб отпустил меня и развернулся к нему, но с места не сдвинулся. — Какая встреча. Решил прогуляться перед сном?

— Я сказал — отпусти её, — повторил Дамир, делая шаг вперёд.

— А то что? Вызовешь меня на бой? — Глеб расхохотался, но смех прозвучал нервно. — Из-за мыши? Серьёзно, Шторм? Из-за какой-то серой мыши?

Дамир подошёл ближе. Теперь они стояли друг напротив друга — два хищника, готовых к схватке. Глеб был массивнее, тяжелее. Но Дамир... Дамир был опаснее. Я видела это по тому, как он двигался — мягко, пружинисто, как сжатая сталь.

— Ты даже не представляешь, на что я готов из-за неё, — сказал Дамир тихо. Так тихо, что я едва расслышала. Но Глеб услышал. Его ухмылка дрогнула.

— Ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, но глаза остались злыми. — Не кипятись. Я просто развлекался. Ты же знаешь, я люблю игрушки. Особенно чужие.

— Она не игрушка.