Мой личный Ад

— Это ад, Шторм. Твой личный ад, в который я попала по твоей милости.

Он усмехнулся — но не зло. Скорее, понимающе.

— Тогда добро пожаловать в него, Мышка. И не говори потом, что я не предупреждал.

— Почему ты не ответила на сообщение? — вдруг спросил он.

— Что?

— В новогоднюю ночь. Я написал тебе. Ты не ответила.

— Я... я не знала, что ответить.

— Ответь сейчас.

— Что?

— Скажи что-нибудь. Что угодно. Просто чтобы я знал, что ты слышишь меня. Что ты... — он осёкся.

— Что я — что?

Он отстранился — всего на пару сантиметров — и посмотрел мне в глаза. Долгим, изучающим взглядом, будто пытался найти ответ на вопрос, который не решался задать.

— Что ты чувствуешь то же, что и я, — сказал он наконец. — Потому что я, кажется, перестал быть равнодушным. И это, блин, самая страшная вещь, которая со мной случалась.

— Что ты чувствуешь? — спросила я, сама не веря, что задаю этот вопрос.

Он помолчал. Потом наклонился ещё ближе, и его губы почти коснулись моего уха.

— Я чувствую, что хочу быть рядом, — прошептал он. — Постоянно. И это бесит. Потому что раньше мне никто не был нужен. А теперь...

— А теперь?

— А теперь есть ты. И я не знаю, что с этим делать.

Он отстранился и убрал руки. Я стояла, прижавшись спиной к стеллажу, с книгой в руках и сердцем, которое отказывалось биться ровно.

— Увидимся, Ветрова, — сказал он, отступая.

— Шторм! — окликнула я.

Он остановился. Обернулся.

— Я тоже не знаю, что с этим делать, — сказала я. — Но... я не ответила на сообщение не потому, что мне всё равно.

— А почему?

— Потому что мне было страшно. Потому что если бы я ответила — это стало бы реальным. А я не была готова к реальности.

Он смотрел на меня. Долго. И в его глазах было что-то, чего я никогда не видела раньше. Надежда?

— А сейчас? — спросил он. — Сейчас ты готова?

Я помолчала. Потом сказала:

— Я не знаю. Но... спроси меня ещё раз. Когда-нибудь.

Он кивнул. Медленно, серьёзно. Без ухмылки.

— Спрошу. Обязательно.

И ушёл. А я осталась стоять между стеллажами, в тишине библиотеки, и понимала: только что что-то изменилось. Безвозвратно.

***

Февраль был месяцем затишья — и одновременно месяцем напряжения.

Дамир больше не подкалывал меня на парах. Не ронял мои вещи. Не шептал на ухо свои дурацкие шуточки. Он просто... был рядом. Иногда подсаживался в столовой — молча, без комментариев, просто ставил поднос и садился напротив. Катя бросала на меня многозначительные взгляды, но молчала.

Однажды он сел напротив, когда Катя отошла за чаем. Я как раз доедала булочку и чуть не подавилась от неожиданности.

— Приятного аппетита, — сказал он, хотя никогда раньше не желал мне приятного аппетита.

— Спасибо, — осторожно ответила я.

— Как курсовая?

— В процессе.

— Михалыч хвалил тебя. Говорил, ты одна из лучших на потоке.

Я чуть не поперхнулась.

— Ты разговариваешь с Михалычем?

— Иногда, — он пожал плечами. — Он мой научный руководитель.

— У тебя есть научный руководитель? — я не скрывала удивления. — Ты же... ты же... Ты не ходишь на пары.

— Я хожу на те, которые мне интересны, — он усмехнулся. — История журналистики мне интересна. Михалыч интересен. Ты интересна.

Я не нашлась, что ответить.

— Не пугайся, Мышка, — он взял яблоко с моего подноса и откусил. — Я просто сказал правду. Привыкай.

И ушёл. А я осталась сидеть с открытым ртом.

Вернулась Катя с чаем.

— Что это было? — спросила она, оглядываясь на удаляющуюся фигуру Шторма. — Он только что взял твоё яблоко?

— Он сказал, что я ему интересна, — пробормотала я.

— Ого, — Катя села и подвинула ко мне чашку. — Пей чай. Тебе нужно.

— Зачем?

— Чтобы успокоиться. У тебя сейчас пар из ушей пойдёт.

Я машинально отпила чай. Обожгла язык, но даже не заметила.

— Кать, что происходит?

— Шторм за тобой ухаживает, — она пожала плечами. — По-своему, криво, по-штормовски. Но ухаживает. И это... не знаю. Мило?

— Мило?! Он полгода меня доставал!

— А теперь он чинит твои шкафчики, возвращает конспекты, пишет «не замёрзни» и говорит, что ты ему интересна. Лиз, очнись. Парень влюбился.

— Ты действительно так думаешь?

— Я знаю, — Катя накрыла мою ладонь своей. — И ты знаешь. Просто боишься признать.

Я молчала. Потому что она снова была права.

Я боялась. До чёртиков. Потому что если он действительно влюбился — что тогда? Что будет дальше? Сможем ли мы быть вместе после всего, что было? Смогу ли я доверять человеку, который с первого дня превращал мою жизнь в хаос?

Ответов не было. Но где-то глубоко внутри теплилась надежда.

Надежда, что хаос может стать чем-то другим.

Чем-то, где хочется остаться.