Мой личный Ад

Глава 10.

Дамир

Рождество я провёл в пустой квартире.

Квартира была огромной — двухэтажный пентхаус в центре Питера, с панорамными окнами от пола до потолка и видом на Исаакиевский собор. Отец купил её три года назад, когда понял, что я не собираюсь переезжать к нему в особняк на Крестовском.

«Раз ты хочешь самостоятельности — пожалуйста»,

— сказал он тогда и протянул ключи. Как будто квартира могла заменить семью.

Дизайнерский ремонт. Минимализм. Чёрный, белый, серый. Стекло, металл, бетон. Красиво, дорого и абсолютно бездушно. Как отель, в котором никто не живёт. Я иногда ловил себя на мысли, что могу исчезнуть — и никто не заметит. Уборщица придёт раз в неделю, польёт пальму, вытрет пыль. И всё.

Я сидел на диване в гостиной, положив ноги на журнальный столик из чёрного мрамора, и смотрел на ёлку. Ёлка была настоящая, метра два высотой, с серебряными шарами и гирляндой, которую я включал раз в день — чтобы было не так паршиво. Рома сказал: «Чувак, это depressняк, купи уже ёлку». Я купил. Легче не стало, но хотя бы появилось что-то живое в этом склепе.

Отец прислал открытку — дорогую, с золотым тиснением, — и бутылку виски «Macallan» двадцатипятилетней выдержки. Открытка была подписана не его рукой — секретарша, наверное.

«С Рождеством, Дамир. Будь здоров. В.Ш.». Даже не «папа». «В.Ш.».

Владислав Шторм. Как будто я был деловым партнёром, а не сыном.

Я повертел открытку в руках и швырнул на стол. Захотелось выругаться, но я сдержался. Какой смысл? Пустые слова в пустой квартире.

Мать не писала. Она не писала уже десять лет. С тех пор как собрала чемодан, пока я был в школе, и уехала. Мне было десять. Я вернулся домой, а её уже не было. Только записка на кухонном столе: «Прости. Я больше не могу». И всё. Ни звонка, ни объяснений, ни прощания.

Отец сказал тогда: «Женщинам нельзя доверять. Запомни это, сын».

Я запомнил.

Чёрт, да я выучил это наизусть. Вбил в голову так глубоко, что это стало частью меня. Все эти годы я смотрел на девчонок и видел только тех, кто уйдёт. Кто предаст. Кто оставит записку на столе и исчезнет.

Я взял пульт и включил музыку — что-то мрачное, без слов, просто басы и ритм, чтобы заполнить тишину. Закрыл глаза. И увидел её.

Ветрову.

Блин.

Опять.

Она стояла передо мной в этом дурацком коридоре, в своей серой толстовке с надписью «Krasnodar», и смотрела так, будто я был пустым местом. «Ты пустота», — сказала она тогда. И это были самые честные слова, которые я слышал за последние пять лет.

Я пытался выкинуть её из головы. Не получалось.

Пытался убедить себя, что она просто очередная игрушка. Не работало.

Пытался представить, что через месяц-другой она мне надоест. Не верил.

Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт.

Потому что в ней было что-то, чего я не встречал раньше. Не просто упрямство — упрямых было много, и всех я ломал. Не просто гордость — гордых тоже хватало, и все в итоге прогибались. А что-то другое. Какая-то внутренняя целостность. Как будто у неё внутри был стержень, который не гнулся. Она знала, кто она. И не позволяла никому — мне в том числе — сломать это.

Я уважал её за это. И ненавидел одновременно. Потому что она не поддавалась. Потому что она не прогибалась. Потому что когда я смотрел на неё — настоящую, а не маску серой мыши, — у меня перехватывало дыхание.

И ещё потому, что я начинал хотеть её не как трофей.

А как... да кого я обманываю?

Как женщину. Как человека. Как ту, ради которой хочется быть не мудаком хотя бы иногда.

— Да твою ж мать, — сказал я вслух в пустую комнату.

Ёлка мигала огоньками. За окном падал снег. А я сидел и понимал, что впервые в жизни мне по-настоящему страшно.

Потому что я, кажется, влюбился.

Вот же ж... Влип. По-крупному. Как пацан.

***

Я встретился с Ромой через два дня после Рождества.

Мы сидели в баре на Рубинштейна — там, где темно, шумно и никому нет до тебя дела. Рома заказал пиво, я — виски. Тот самый, от отца. В конце концов, почему бы и нет? Не пропадать же добру.

— Ну, рассказывай, — сказал Рома, отпивая из кружки. — Ты сам не свой последние месяцы. Что происходит?

— Ничего.

— Шторм, я тебя знаю пятнадцать лет. Врёшь ты так же плохо, как дерёшься — хорошо. Выкладывай.

Я покрутил стакан в пальцах. Виски плескался, оставляя маслянистые разводы на стекле.

— Помнишь новенькую? Ветрову?

— Мышку? — Рома усмехнулся. — Конечно помню. Ты о ней говоришь чаще, чем о боях.

— Я не говорю о ней.

— Ты думаешь о ней. Это ещё хуже.

Я промолчал. Потому что он был прав. Чёрт возьми, он был абсолютно прав.

— Что, серьёзно? — Рома отставил кружку и уставился на меня. — Дамир Шторм, человек-айсберг, влюбился в серую мышь из Краснодара?

— Заткнись.

— Нет, погоди, — он даже подался вперёд, и в его глазах заплясали бесенята. — Я должен осмыслить этот момент. Ты — парень, у которого девушки вешаются на шею пачками. Ты — боец без единого поражения. Ты — сын одного из богатейших людей города. И ты запал на девушку, которая носит толстовку с надписью «Krasnodar» и молчит, когда ты её подкалываешь.

— Она не молчит, — сказал я, глядя в стакан. — Она отвечает. Так, что я потом три дня хожу и думаю.

— Ага, — Рома кивнул с таким видом, будто только что разгадал теорему. — Ну, тогда всё ясно.

— Что тебе ясно?

— Она тебя зацепила, потому что настоящая, — он пожал плечами, как будто это было очевидно. — Вокруг тебя — пластик. Пластиковые девушки, пластиковые друзья, пластиковый отец с его пластиковыми открытками. А она — живая. И ты не знаешь, что с ней делать. Потому что живых ты ещё не встречал. Это как... как если бы ты всю жизнь пил растворимый кофе, а потом тебе дали свежесваренный. Разницу чуешь?

Я поднял глаза. Иногда Рома говорил вещи, от которых становилось не по себе. Потому что они были правдой. И метафора с кофе была чертовски точной.

— Что мне делать? — спросил я. Этот вопрос прозвучал глухо, почти жалобно. Я ненавидел его, но не мог не задать.

— Не знаю, — Рома развёл руками. — Я не эксперт по отношениям. Но могу сказать одно: если ты продолжишь доставать её, как раньше, — она возненавидит тебя навсегда. А если хочешь чего-то другого... может, пора перестать быть мудаком?

— Звучит сложно.

— А ты как хотел? Быть нормальным — это самая сложная работа в мире. Особенно для таких, как ты. Ты же всю жизнь строишь из себя ледяную глыбу. А теперь эта глыба трещит по швам.

— Заткнись, — повторил я, но без злости.

Рома хмыкнул и поднял кружку.