Страница 13 из 78
Глава 8.
Лиза
Октябрь в Питере — это даже не осень. Это затяжное прощание с теплом, светом и желанием жить.
Дни становились короче. Небо затягивало серой пеленой, и дождь моросил почти каждый день — мелкий, противный, тот самый, который не заканчивается никогда. Я купила зонт — большой, чёрный, надёжный, — и он стал моим постоянным спутником. Ещё я купила тёплую куртку. Мама оказалась права: в Краснодаре было дешевле, но я не собиралась признавать это вслух.
Прошёл месяц с моего первого дня в универе.
Я начала привыкать. К серому небу. К холоду. К мраморным лестницам и высоким потолкам. К преподавателям, которые знали меня как «новенькую из Краснодара». К однокурсникам, которые уже не косились с любопытством, а просто принимали как данность.
И к нему.
Дамир Шторм не отставал. Как и предсказывала Катя, он превратил меня в свою персональную игрушку. Но я научилась не реагировать. Выработала иммунитет. Когда он ронял мою ручку — я поднимала. Когда шептал на ухо свои дурацкие «Мышка, ты сегодня особенно серая» — я продолжала писать. Когда его дружки ржали — я не оборачивалась.
Это было похоже на игру в гляделки. Кто первый моргнёт — проиграл. И я не собиралась проигрывать.
Но были моменты, когда держать лицо становилось почти невозможно.
Например, когда на физкультуре он снял футболку.
***
Физкультура в СПбГУЖиМе была обязательной. Два раза в неделю мы отправлялись в спорткомплекс через дорогу — современное здание из стекла и бетона, которое отец Шторма, по слухам, лично профинансировал. Ирония судьбы: я ненавидела физкультуру, а заниматься приходилось в здании, построенном на деньги семьи моего личного мучителя.
В тот день Воронов — наш физрук, бывший военный с голосом, способным перекричать взлётную полосу, — объявил, что сегодня мы играем в баскетбол. Мальчики против мальчиков, девочки против девочек. Я вздохнула с облегчением: по крайней мере, я не буду бегать по одной площадке со Штормом.
Мы, девочки, переоделись в раздевалке. Я натянула чёрные леггинсы и белую футболку — обычную, мешковатую, как и всё в моём гардеробе. Катя, стоявшая рядом, влезла в ярко-розовый топ и шорты, которые открывали миру её татуировку на бедре — какого-то мифического зверя, не то дракона, не то феникса.
— Чего ты как на похороны оделась? — спросила она, завязывая волосы в высокий пучок.
— Это физкультура, а не модный показ.
— Физкультура — это единственное место, где можно легально пялиться на парней, — возразила она. — И быть объектом для пяления. Взаимовыгодный обмен.
— Мне неинтересно, чтобы на меня пялились.
— А зря, — Катя захлопнула шкафчик. — Потому что кое-кто и так пялится. Без твоего разрешения.
Я не ответила, но внутри что-то неприятно дёрнулось.
Мы вышли в зал. Мальчики уже разминались на своей половине — кто-то бросал мяч в кольцо, кто-то растягивался. Я скользнула взглядом по фигурам и нашла его сразу. Ошибиться было невозможно: он был выше почти всех, и его чёрные волосы выделялись на фоне остальных.
На нём была футболка.
Но через десять минут, когда началась их игра, он её снял.
— О господи, — выдохнула Катя, которая как раз пила воду. — Ты только посмотри.
Я не хотела смотреть. Правда, не хотела. Но глаза уже жили своей жизнью, и через секунду я поняла, что пялюсь.
Его тело было... невозможно.
Широкие плечи, сужающиеся к узким бёдрам. Рельеф мышц, который виден даже на расстоянии: грудные, как две каменные плиты; пресс — кубики, проступающие под смуглой кожей; руки, по которым змеились чёрно-белые татуировки. Лес на одной руке, шторм на другой. Они двигались вместе с мышцами, оживали, когда он бросал мяч или блокировал соперника. На груди, над сердцем, темнела ещё одна татуировка — кажется, волк, воющий на луну.
Кожа блестела от пота. Движения были хищными, точными, идеально выверенными. Он не играл в баскетбол — он танцевал. Каждый бросок, каждый прыжок, каждый разворот были частью какого-то смертоносного балета.
— Слюни подбери, — прошептала Катя.
— Я не...
— Подбери, говорю.
Я резко отвернулась и уставилась на нашу половину площадки, где девочки как раз начинали разминку. Сердце колотилось где-то в горле. Щёки горели. Я надеялась, что это можно списать на физическую нагрузку.
Нагрузки ещё не было.
— Ветрова! — голос Воронова разнёсся по залу. — Ты чего замерла? Разминайся!
— Да, извините.
Я начала делать наклоны, чувствуя спиной его взгляд.
Потому что я знала — он заметил. Он всегда замечал, когда я на него смотрела. И каждый раз, когда наши взгляды встречались, на его губах появлялась эта ухмылка. Самодовольная. Всезнающая. Будто он читал мои мысли, и они его забавляли.
***
После игры, когда мы шли в раздевалку, он возник словно из ниоткуда.
Потный, взъерошенный, всё ещё без футболки — она небрежно свисала с его плеча. Вода стекала по вискам, по шее, по груди. Он встал прямо передо мной, загородив проход.
— Ну что, Мышка, понравилось шоу? — спросил он, наклоняясь ближе. Его голос был хриплым после игры, дыхание — горячим.
— Я не смотрела, — соврала я, глядя куда-то в район его ключицы. На ключицу смотреть было безопаснее, чем в глаза.
— Врёшь, — он улыбнулся. — Я видел. Ты чуть не подавилась водой, когда я снял футболку.
— Не льсти себе, Шторм.
— Я не льщу, — он сделал ещё полшага, и теперь между нами было от силы сантиметров пятнадцать. — Я констатирую факт. У тебя уши покраснели. И щёки. И шея. Хочешь, скажу, о чём ты думала?
— Не хочу.
— О том, что тебе нравится, — прошептал он. — Что бы ты ни говорила, что бы ни делала — тебе нравится. Моё тело. Мои татуировки. Мой голос. Ты можешь врать мне, Ветрова. Но себе врать бесполезно.
Я подняла глаза. Встретила его взгляд — серый, глубокий, опасный. И сказала:
— Ты прав. Тело у тебя красивое. Как у греческой статуи. Только статуи стоят в музеях, и на них смотрят с расстояния. А в реальной жизни с ними скучно.
Он моргнул. Улыбка дрогнула.
Я обошла его и пошла в раздевалку. Спина была прямой. Шаг — ровным. И только внутри всё дрожало.
— Ветрова! — крикнул он вдогонку.
Я не обернулась.
— Однажды ты не сможешь уйти, Мышка! И тогда посмотрим, кто из нас статуя.
Его смех разнёсся по коридору. А я ускорила шаг и почти бегом влетела в раздевалку.
Катя уже ждала меня там, скрестив руки на груди.
— Я всё слышала, — сказала она. — Ты опять ему ответила.
— Он сам напросился.