Страница 35 из 76
Много лет он стоял у плиты с одной мыслью — зверь отдал жизнь, и повар обязан сделать эту жизнь великой. Всегда злился на столичных эстетов, которые кромсали туши ради трёх укусов. Думал, что он один такой — мясник с душой монаха, которому не плевать.
А тут стоит щуплый тихий пацан из Слободки и делает то же самое. Только тише и с такой ледяной сосредоточенностью, от которой у Захара мурашки пошли по загривку.
Перед ним стоял повар, для которого мясо это жизнь. Такая же жизнь, как для Захара. Только Захар кричал об этом каждым ударом тесака, а Матвей молчал, и в его молчании было больше уважения к зверю, чем во всём Захаровом грохоте.
Из-под крышки Матвеева горшка потянулся первый тонкий завиток пара. Он нёс с собой запах, которого Захар не слышал никогда, — хвоя, смола, можжевельник, и под ними дух томлёной оленины. Два запаха смешались в воздухе над помостом. Кабаний дым от жаровни Захара и лесной дух из горшка Матвея.
Наталья стояла между двумя столами и крутила головой.
— Гости, — сказала она, и голос её стал тихим. — Я стою между двумя мирами. Справа — костёр и открытое пламя. Слева — закрытый горшок и тишина. Справа пахнет битвой. Слева — дремучим лесом после дождя. Я не знаю, что будет через час, но у меня трясутся руки.
Захар стоял у своей жаровни и чувствовал, как что-то внутри него сдвигается. Ему вдруг стало стыдно. За грохот, показуху, за медвежий рёв, которым он пытался задавить мальчишку. За то, что он, Захар Морозов, сын забойщика, который всю жизнь презирал поваров-позёров, — сам устроил представление для толпы вместо того, чтобы просто готовить.
А мальчишка просто готовил. С первой секунды до последней.