Страница 36 из 76
Глава 12
Горшок дышал.
Матвей стоял над ним и слушал тихое бульканье жю в сотейнике, мягкий шорох пара из-под крышки, треск углей, на которых томилась оленья лопатка. Арена гудела за спиной, но этот гул доходил до него как сквозь толщу воды.
Он посмотрел на свои руки. Левая — три белёсых пятна на тыльной стороне, между костяшками. Правая — длинный рубец вдоль запястья, от ладони до локтя. Следы, которые он носил каждый день, но вспоминал редко, потому что вспоминать — значит возвращаться в то время.
Сейчас неожиданно вернулся.
Перед глазами всплыла крепостная кухня Соколовых. Закопчённый потолок, жар от печи, запах пригоревшей каши. Прохор стоит над ним — огромный, с лоснящейся красной рожей и маленькими злыми глазами, в которых нет ничего, кроме удовольствия от чужой боли. В руке черпак.
«Криворукий щенок. Кто так чистит репу?»
Черпак опрокидывается на тыльную сторону ладони. Матвей не кричит — он давно разучился кричать, потому что от крика Прохор бьёт сильнее. Просто стискивает зубы и ждёт, пока боль отпустит, а она не отпускает, потому что ожог — это не удар, ожог горит долго. Ночью горит тоже. Матвей лежит на своём тюфяке, прижимая руку к холодному камню стены, и ждёт утра, потому что утром будет новый день и новые ожоги.
Он был худой, бледный мальчишка с запавшими глазами, который кашлял по ночам. Лёгкие его гнили, и он это знал. Тело сдавало, кашель становился чаще, а Прохор бил сильнее, потому что больной поварёнок работал медленнее здорового.
Остальным было плевать. Дети на кухне болели часто и мёрли тихо. Одним поварёнком больше, одним меньше.
Потом появился Сашка. Точнее, он и был, просто будто проснулся в один момент. Взгляд его стал осмысленным и знакомый Сашка, которого гоняли еще сильнее Матвея, вдруг стал меняться.
Матвей помнил тот вечер до последней тени. Он уже не мог идти. Кашель рвал его изнутри, и в груди хрипело так, будто там застрял камень. Он знал, что утром, может быть, уже не встанет. Но не боялся — устал бояться.
Рыжий парень присел рядом на корточки. Матвей не видел его лица в темноте — только рыжие волосы, которые светились, как тлеющие угольки. Сашка отвел его в свой закуток, напоил каким-то отваром и накормил, поделившись яйцом. Последним яйцом, что у него было. Настоящим сокровищем.
С тех пор Сашка лечил его, заставляя пить отвратительную горькую штуковину и подкармливал. Вскоре кашель стал реже, потом и вовсе исчез, и Матвей почувствовал себя намного лучше.
А однажды вечером Сашка сунул ему в руки кухонный нож и сказал: «Режь морковь. Нет, не так. Вот так. Держи нож ближе к лезвию. Пальцы — в кулак. Кончики — под костяшки.»
Матвей начал учиться. Сашка учил его терпеливо, жёстко, без жалости и без злости. Объяснял один раз. Показывал. Если не понял — показывал снова, но голос становился тише, а это значило, что он недоволен, и Матвей боялся этой тишины больше, чем Прохоровых ожогов.
Потому что Прохора он ненавидел. А к Сашке привязался.
Сашка дал ему нож. Дал ему ремесло и причину просыпаться утром, вставать, дышать и работать. А сколько радости у них было, когда Сашка свалил Прохора и забрал себе кухню… Вот тогда жизнь-то и началась. Хорошая жизнь. Правильная.
Горшок булькнул, и Матвей вернулся из воспоминаний.
Арена, помост, гул трибун. Жю в сотейнике. Он всё-таки поймал момент. Утром, на кухне трактира, один на один с сотейником — стоял, ждал, дышал вместе с соусом. Сладость начала уходить, он дёрнулся к огню и снял. Обмакнул палец. Никакой горечи — чистая, густая, звенящая глубина.
Сашка стоял за его спиной и молчал. Потом сказал одно слово: «Поймал.» Матвей кивнул. Больше ничего не требовалось.
Сейчас этот жю стоял в горшке рядом с локтем, а в закрытом горшке на углях оленья лопатка дышала хвоей, и пар сочился из-под крышки, унося с собой запах, от которого Наталья уже дважды подбегала и нюхала воздух с таким лицом, будто ей показали чудо.
Матвей посмотрел через помост. Захар стоял у жаровни и работал с кабаном. Его показной медвежий рёв ушёл — огромный мясник двигался медленно и бережно. Его лицо изменилось. Куда делась показуха, куда делся грохот. Перед Матвеем стоял повар, который перестал играть и начал готовить.
Матвей это уважал.
Он не знал, что произошло с Захаром и когда именно, но он видел перемену. Между ними, через пять шагов помоста, повисло что-то, для чего у Матвея не нашлось слов. Тишина, в которой два повара работают каждый над своим мясом, и от этой работы арена замолкает, потому что люди тоже чувствуют, когда происходит настоящее священнодействие.
Матвей опустил взгляд на свои руки. Белёсые пятна на левой, рубец на правой. Те же руки, которые Прохор жёг черпаком. Те же, которые Сашка научил держать нож. Те же, которые вчера поймали секунду между совершенством и горечью.
Скоро судьи положат в рот его мясо и он узнает, хватило ли его тишины, чтобы победить огонь Захара.
Матвей не волновался. Он знал, что сделал всё как надо. Сашка сказал — «сделай красиво».
Матвей снял крышку.
Белый пар рванулся к небу, и арена вздрогнула. Запах обрушился на помост такой осязаемый, что казалось, его можно зачерпнуть ладонью. Хвоя, можжевельник, мокрая земля после дождя. Под ними — дух оленины, пропитавшей каждую иголку.
Наталья подбежала первой.
— Гости! — голос её сорвался в рупоре. — Я не знаю, откуда этот запах, но он пахнет лесом! Настоящим, дремучим, живым лесом! Мастер Матвей только что открыл горшок, и мне кажется, что посреди арены выросла ель!
Люди на нижних рядах вытягивали шеи, втягивали воздух. Кто-то крикнул «и до нас долетело!», кто-то присвистнул.
Матвей не слышал. Он смотрел на мясо.
Оленья лопатка лежала на потемневших еловых лапах, затянутая тонкой янтарной плёнкой. Можжевеловые ягоды вплавились в хвою, отдав ей всё. Мясо не развалилось — держало форму, но Матвей видел по цвету и по тому, как чуть подрагивала поверхность при каждом выдохе пара, что внутри оно уже сдалось. Медленное томление сделало своё дело.
Он переложил лопатку на доску. Мясо легло на дерево и чуть осело.
Теперь — жю.
Матвей взял горшок с соусом. Чёрная тягучая жидкость блестела в свете солнца, и этот блеск был таким глубоким, что в нём отражалось небо. Матвей вспомнил Сашкины слова: «Зеркальный жю — чёрный, блестящий, как мокрый камень на дне ручья. Нанесёшь тонким слоем, и мясо заблестит, будто покрыто лаком.»
Он зачерпнул ложкой. Ровно столько, сколько нужно — не больше, не меньше. Поднёс к мясу и начал наносить.