Почтальон

Эпилог

1

Если бы они не приобрели граммофон и пластинки к нему прямо сейчас, то эту

увеселительную

покупку пришлось бы отложить почти на два месяца: до самой Пасхи, которая в 1903 году приходилась на девятнадцатое апреля. А сегодня, двадцать четвёртого февраля, во вторник масленичной недели, торговля во всех тульских лавках шла невероятно бойко. И продавец магазина «Граммофон», что располагался в доме-«утюге» на углу Петровской и Посольской улицы, крутился юлой, чтобы без промедления обслужить Никиту и его отца. Ведь спиной к ним, возле застекленного прилавка, стояли, разглядывая товары, хорошо одетые мужчина и женщина с двумя детьми — явно дожидались своей очереди.

Сам граммофон для Никиты и его папеньки уже упаковали в деревянный ящик, и теперь дело оставалось только за фонографическими дисками.

— Понимаю, что четыре рубля — недёшево, но эту запись Энрико Карузо сделали всего несколько месяцев назад, в Милане, — разливался соловьём продавец. — Во всей губернии таких пластинок и двух десятков не наберётся!

А папенька посмотрел на Никиту:

— Это твоё вознаграждение, тебе и решать!

— Вознаграждение — наше с Терезой Конрадовной, — поправил его Никита.

Он до сих пор не знал, насколько родители поверили той байке, которую он поведал им почти два месяца тому назад. Когда он вернулся домой тем декабрьским вечером, то увидел своих маменьку и папеньку уже одетыми, в прихожей: они собирались идти в полицейский участок — заявлять о пропаже старшего сына.

Отец схватил его тогда за плечи, и Никита думал: тот собирается основательно его встряхнуть. Но папенька вместо этого крепко прижал его к себе. А маменька — та и вовсе расплакалась. Но затем отец отстранил его от себя, осмотрел с головы до ног:

— Что это на тебе? Чужая одежда?

Никита ответил сразу — составил в голове ответ, когда ещё только шел к дому.

— Я нашёл клад, — заявил он. — На Жуковской, за домом вдовы немецкого доктора. Когда разносил почту, увидел провал в том месте, где раньше находился острог. Мне стало любопытно, и я туда пошел — посмотреть. А потом провалился в какую-то яму — с головой ухнул. И сидел там несколько часов — не мог вылезти. Хорошо, что Тереза Конрадовна увидела меня из окна — выбежала, помогла выбраться.После она и одежду эту мне дала. Шапку я при падении потерял, а тулуп так перепачкался в глине, что его носить больше нельзя. Ну, а сначала мы с нею вместе в ту яму заглянули и увидели: на самом дне лежит свёрток. Я сумел его достать, мы его развернули, а там…

— Да что за небылицы ты нам рассказываешь? — возмутился папенька.

Но Никита как ни в чем не бывало продолжил говорить:

— Внутри оказались драгоценные камни — бриллианты. И Тереза Конрадовна сказала: может быть, это те самые, за помощь в возврате которых назначила вознаграждение ювелирная фирма Хлебникова? Ведь они четыре года назад именно в Туле пропали. Камни Тереза Конрадовна оставила пока у себя, но сказала мне: если всё так, вознаграждение мы поделим пополам.

И, хоть на лицах родителей гимназист-почтальон увидел тогда крайнее недоверие, против фактов что-либо возразить было трудно. На следующий день Никита отправился к вдове в сопровождении своего дедушки (папенька сказал: подобное дело — не для человека, проживающего под гласным надзором полиции). И, пока они шли, сердце делало кульбиты у Никиты в груди: а ну как он всё-таки ошибся, и бриллиантов на рождественской ёлке не оказалось? Но, по счастью, догадка его подтвердилась полностью. Да, доктор-немец при помощи силикатного клея прикрепил к ёлочному наконечнику камни стоимостью в сто пятьдесят тысяч рублей золотом.

Вот тут-то и пригодились приятельские отношения Никитиного дедушки с губернатором! Бог знает, сколько бы продлилась процедура выплаты вознаграждения, если бы господин фон Шлиппе не поспособствовал ускорению этого процесса. А так — уже к концу января они с Терезой Конрадовной получили по десять тысяч рублей золотом. То, что они разделят эти деньги пополам, было изначальным условием вдовы. Но вот с нею самой Никита уже месяца полтора не виделся. Слышал только, что она совершила поездку в Вильно, а потом вернулась обратно.

Сам же он с того дня, как был найден клад, получил от родителей категорический запрет ходить куда-либо без их дозволения. Какая уж тут работа почтальоном! После завершения рождественских каникул он чуть ли не под домашним арестом сидел всё то время, когда не был в гимназии. Родители, памятуя о его святочном приключении, теперь глаз с него не спускали. И даже покупку граммофона пришлось отложить из-за того, что у папеньки был срочный заказ на перевод, и пойти с Никитой в магазин он не мог. Лишь сегодня он отослал перевод издателю, а потом сразу нанял экипаж и встретил сына после уроков: повёз делать покупки. Причем на сей раз возница у них был не чета какому-нибудь вокзальному ваньке: в новом чистом полушубке, с опрятной бородой, а главное — сама предупредительность.

И у них появилась не только возможность раскатывать по городу с извозчиком. Теперь, когда в их семье завелись деньги, Никита смог наконец-то звать в гости одноклассников. Да и родители его стали приглашать друзей к обеду. Только папенька всё сетовал:

— Надо же было такому случиться, что Вениамин Евграфович решил уехать из города именно тогда, когда у нас дела пошли на лад! Мы ведь, когда он приходил, не могли даже ничего ему подать, кроме чая да кофе…

При этих словах отца Никита неизменно кивал — придавая лицу самое сокрушённое выражение. Он знал, что на завод, где служил инженер-химик, пришла из Москвы телеграмма, в которой говорилось: инженер такой-то вынужден досрочно разорвать свой контракт, поскольку получил крайне выгодное предложение от другого работодателя. И к исполнению новых обязанностей он должен приступить немедленно.