Почтальон

Тут пресловутый медвежатник вошёл в круг света, который отбрасывал электрический фонарик, оставленный на полу.

И Никита вынужден был с инженером-химиком не согласиться: на газетном снимке присутствовал именно этот чернобородый субъект — в профиль и анфас. Но, похоже, Вениамин Евграфович виделся с ним, когда тот выглядел несколько иначе.

— Что, я изменился с того дня, когда вы делали мне инъекцию? — Медвежатник ухмыльнулся; ухмылка его была недоброй, однако Никите она не показалась и вполовину такой пугающей, как у инженера. — Вы думали: годы, проведенные в тюрьме, благотворно влияют на внешность?

И Никиту — даже больше, чем само появление медвежатника — поразила его манера речи. Да, голос его звучал глуховато — будто из бочки доносился. Однако говорил он так, словно был человеком вполне себе образованным. Как минимум — окончившим гимназию. А, может, и какое-то высшее учебное заведение. Да, выглядел беглый заключенный здоровенным как вокзальный грузчик, облачён был в какой-то рваный, покрытый землёй тулуп, ватные штаны и растоптанные валенки. И как раз от его тулупа исходило то

благоухание

, которое Никита уловил, как только они с Терезой Конрадовной сюда спустились. Однако заросшее бородой лицо недавнего узника не казалось грубым — только изможденным и грязным.

А на лице инженера-химика — впервые с момента, как он здесь объявился, — промелькнуло что-то вроде растерянности. Вениамин Евграфович шагнул вбок — явно пытаясь найти позицию, из которой он мог бы целиться из револьвера и в Никиту с Терезой Конрадовной, и в медвежатника. Но тот дураком явно не был: тут же отпрянул к неосвещённой стене, и темнота немедленно скрыла его фигуру.

— Стойте, где стоите! — воскликнул инженер-химик.

Но даже непонятно было, к кому именно он обращается. Никита подумал: они сейчас могут кинуться на Вениамина Евграфовича все разом, отобрать у него наган. Препятствие имелось лишь одно: мерзавец мог успеть выстрелить. Уж теперь-то его точно ничто не остановило бы.

И тут вдруг заговорила Тереза Конрадовна — произнесла, повернувшись к затенённому медвежатнику:

— Я вас помню! Муж привёз тогда вас к нам домой — сказал, что вам требуется особый уход. Но я понятия не имела…

Она осеклась на полуслове, однако медвежатник и так понял, что она хотела сказать — проговорил:

— Да, супруг ваш решил помочь человеку, скрывавшемуся от преследования полиции.

— Вот вам и подтверждение, сударыня! — тут же воскликнул Вениамин Евграфович. — Супруг ваш стакнулся с уголовным преступником!

Он вроде бы должен был злорадствовать, что уязвил докторшу. Однако в тоне его Никита уловил замешательство. И это порадовало гимназиста-почтальона больше, чем что-либо другое в этот день — уже перетекавший в вечер. Сероватый свет, который проникал внутрь склепа сквозь лестничный проем, приобретал бледно-сиреневый оттенок.

А вдова, казалось, и не услышала, что сказал ей инженер-химик. И про его наган словно бы позабыла. Вытянув худую шею, она глядела в сумрачный дальний угол помещения — туда, где стоял теперь медвежатник.

— Напомните мне, пожалуйста, ваше имя, — произнесла она — как будто даже ласково.

Да и голос беглого узника прозвучал мягче, чем прежде, когда он ответил ей:

— Меня зовут Глеб. И я покорно прошу меня извинить за то, что по моей вине с вами произошли такие ужасные события! Если бы тогда я мог предвидеть…

— Рекомендую вам политесы ваши оставить! — перебил его инженер-химик — резко, чуть ли не на крик срываясь. — Если вы, мадам, прямо сейчас не отправитесь за дневником вашего супруга…

Но тут уже его самого перебили. И сделала это Тереза Конрадовна, преспокойно продолжившая говорить с беглым преступником:

— Глеб — а как по отчеству? — поинтересовалась она.

Медвежатник издал смешок, но очень уж невеселый.

— Я отвык за последние годы, чтобы ко мне по отчеству обращались, — сказал он. — Так что, прошу вас: называйте меня просто Глебом. Тем более что я вам — почти что родственник. Супруг ваш несколько лет назад сделал мне переливание крови — иначе я просто не выжил бы после того ранения. И, поскольку других доноров не нашлось, он перелил мне свою собственную кровь.

— Свою собственную кровь… — эхом повторила за ним Тереза Конрадовна, а затем быстро спросила: — А как вы, Глеб, сюда попали?

И по выражению её лица Никита понял: ей ответ не очень-то и нужен. Она уже сама обо всём догадалась. Уж в чём, в чём, а в догадливости докторше было не отказать! А вот сам гимназист-почтальон был совершенно ошарашен, когда услышал ответ Глеба. Равно как и Вениамин Евграфович — у которого даже дрогнул наган в руке при словах медвежатника.

— Года полтора назад, — проговорил Глеб, — супруг ваш навещал меня в тюрьме. Несколько раз. И проникал он туда подземным путем — с этого кладбища. Меня держали в одиночной камере — опасались, должно быть, как бы я не передал через сокамерника кому-нибудь сообщение: где находятся бриллианты на сто пятьдесят тысяч золотых рублей. И вот, вообразите себе: как-то посреди ночи я услышал такой звук, словно некто, находящийся под полом,

жуёт камни

. Я запалил свечной огарок — мне его, как ни странно, оставляли в камере. А потом заглянул под нары…

Медвежатник передёрнул плечами так, будто всё, о чём он рассказывал, произошло с ним только вчера. И Никита подумал, что представляет, воспоминания о каком зрелище вызвали у беглого узника дрожь. Так что он даже перестал обращать внимание на револьвер инженера. Но, как оказалось, гимназист-почтальон представлял себе далеко не полную картину.

— И я в самом деле увидел того

камнежуя

. — Выговорив словцо собственного сочинения, Глеб усмехнулся так, что даже инженер-химик чуть подался назад. — То был ваш, Тереза Конрадовна, супруг. И он в самом деле ухитрился прогрызть себе проход в мою камеру сквозь тюремную стену. Хотя и ему это дорого обошлось! Я видел, как приоткрывался его рот, когда он пережёвывал стенные кирпичи, выломанные им. А вместе с ними он жевал и обломки собственных зубов, которые он потом тоже проглотил — вместе с кирпичным крошевом.