Почтальон

— Он пожирает свой саван, — невозмутимо произнесла она. — Все нахцереры это делают. А если савана на них нет, но выйти наружу им что-то мешает, они грызут собственную плоть. Вы же видели, какие стали руки у того, кто раньше был моим мужем? А когда истощители жрут себя, их родственники чахнут так же, как если бы от них в самом деле отъедали по кусочку. Потому и саваны таким мертвецам нужно надевать большого размера…

— … чтобы надолго хватило! — закончил за неё Никита.

Он распрямился-таки, подняв лом и опершись на него. А потом принялся хохотать. Смех его был громким, захлёбывающимся и совершенно неудержимым. Никита ощущал, что ему не хватает воздуха, и он вот-вот начнёт задыхаться. Сердце его колотилось как бешеное. Он чувствовал, как кровь приливает ему к лицу, и думал отрешённо: он выглядит сейчас как клоун, у которого вся физиономия вымазана киноварью. Но прекратить смеяться он не мог.

Неизвестно, чем закончилось бы дело, но тут к нему шагнула Тереза Конрадовна. И своей тощей, как куриная лапа, рукой влепила ему пощёчину. Никита отстранённо удивился, ощутив: рука у докторши была на удивление крепкой. А ещё — она казалась раскалённой. Причём жар от неё исходил неестественно сильный — даже не как от тела человека, лежащего в горячке, а как от печных изразцов. (

Так вот почему у неё в доме царило такое пекло!)

Никита будто поперхнулся собственным смехом, а женщина извиняющимся тоном произнесла:

— Простите, если я вас обожгла. С жертвами нахцереров всегда так — я прочла об этом в той книге. Их плоть становится раскалённой, и любая рана на ней сразу же запекается. Иначе жертвы истощителей просто умирали бы от кровотечения. А в средние века, когда нахцереры наводняли Европу, такую горячку принимали за симптом болезни — чумы, как правило.

Никита сделал глотательное движение, избавляясь от спазма в горле, а потом кое-как выговорил:

— Вы меня не обожгли. И спасибо вам!.. Но что, скажите, мертвец-истощитель станет делать, когда свой саван доест? Об этом говорится в вашей книге?

Но прежде чем она что-либо сказала, Никиту прошиб ледяной пот: он услышал какое-то хихиканье. И решил сперва: это снова истерически смеётся он сам. Но нет:

новый

смех был довольно-таки тихим и явно доносился извне — с территории некрополя. Гимназист-почтальон вскинул взгляд на Терезу Конрадовну, но та, похоже, никаких звуков не уловила, потому как уже отвечала на его вопрос:

— В той книге написано: как только от его савана ничего не останется, нахцерер снова займётся людоедством. Но ведь затем, чтобы этого не допустить, мы сюда и пришли, нет?

3

На серой каменной плите, что накрывала нишу в полу, по краям оставались следы цементного раствора. Однако в самих швах цемента больше не было: он весь лежал, раскрошившийся, по бокам от плиты. Терезу Конрадовну данное обстоятельство почему-то удивило, а вот Никиту — ни в малейшей степени. Как, спрашивается, истощитель выбирался бы наружу, если бы не сдвигал крышку погребальной камеры? Хоть он и был мёртвым, но ведь — не бесплотным же? А теперь, пожалуй, выходило: он сэкономил им время. Гимназист-почтальон прикидывал: сколько остаётся до момента, когда начнут опускаться сумерки? И выходило: часа полтора. Много — если два.

Никита сбросил свою почтальонскую сумку — поставил её на пол. И рядом с нею пристроил электрический фонарик, так что круг света лег на дальнюю стену склепа. А потом подсунул острый конец лома под край плиты. И они Терезой Конрадовной вместе навалились на железяку, пытаясь использовать её как рычаг. Давили, стараясь вкладывать в усилия весь свой вес. Чуть ли не ложились на лом животами — как на перекладину; так что Никита вспомнил упражнение «подъем с переворотом», какое выполняли на уроках гимнастики. Но — каменное надгробье и на пару сантиметров не сдвинулось.

— Вы должны встать на него обеими ногами — на этот лом, — выговорила вдова-докторша, слегка задыхаясь. — Обопритесь о мои плечи и постарайся на него вскарабкаться. А я буду вас поддерживать.

«А вас-то кто будет поддерживать?» — чуть было не завопил гимназист-почтальон. Перед его мысленным взором возникла, будто воочию, картина: он, пытаясь балансировать на ломе, как на цирковом канате, сбивает Терезу Конрадовну с ног, она падает на спину, грянувшись с размаху затылком о надгробье своего мужа, череп её раскалывается, и…

Но — дальше воображать Никита не стал. По счастью, на сапогах его так и оставались резиновые галоши — с нескользкими рубчатыми подошвами. Хоть в этом повезло!

Он быстро снял пальто и шапку — бросил их прямо на пол, рядом с сумкой. После чего поставил сперва одну ногу на верхнюю часть лома, а потом, кое-как удерживая равновесие — и вторую. Его качнуло назад, и ему в самом деле пришлось схватиться за плечо Терезы Конрадовны. Он ощущал себя циркачом, взявшимся исполнять трюк, который ему не по силам.

Он стал сгибать колени — стараясь присесть, чтобы усилить давление. Но тут взгляд его упал на пол возле противоположной стены, освещенный электрическим фонариком. И Никите из этой его позиции показалось: он видит на полу мужские следы. Не свои собственные, которые должны были быть небольшими. Нет, те следы оставили, похоже, растоптанные мужские сапоги громадного размера. «Может быть, здешний смотритель сюда заходил?» — мелькнула мысль у Никиты.

Однако обдумать это как следует он не успел. Раздался скрежет, и каменная плита стала приподниматься, одновременно смещаясь чуть в сторону. Никита тут же соскочил на пол, они с докторшей снова навалились на лом, и — со звуком, напоминавшим тяжёлый вздох великана, каменная плита сдвинулась, открывая зиявший под нею провал.

Наружу тут же хлынул поток землистой вони, но гимназист-почтальон почти не обратил на неё внимания. Он подхватил с полу фонарь, направил его луч в образовавшийся между каменной плитой и полом просвет. И они с Терезой Конрадовной почти в унисон ахнули. Крышка гроба, стоявшего внизу, была не сдвинута и даже не разбита. Её словно бы погрызли чьи-то гигантские зубы, оставив по краям острые щербины. Так что гимназисту-почтальону снова пришло на ум сравнение с мифологическим великаном — этаким обжорой Гаргантюа. Ведь кому угодно другому потребовались бы

годы

, чтобы проделать в дубовой крышке дыру такой величины: через отверстие с зазубренными краями виден был до самого пояса тот, кто находился внутри.

Впрочем, Никита сразу же мысленно себе сказал: «Так ведь у мертвеца-истощителя эти годы имелись!» Да и, в любом случае, даже и не вид

обглоданного