Кавказ

Глава 25

После Грубера наступило затишье. Полк, пройдя с боями свой кусок, закреплялся: подтягивали тылы, ровняли линию, ждали, пока подравняются соседи. Нам выпало несколько дней покоя, и я, раздав распоряжения, впервые за долгое время позволил себе побыть не командиром, а человеком. Человеку, правда, было слегка не по себе от того, что командир недавно творил, но этой мысли я хода не дал.

Рота поредела, но многие остались. Калюжный с карточкой Маруси у сердца. Колька, повзрослевший за осень лет на десять. Федька с котлом. Лев с саперной сумкой. Гурьев, Гацоев, Цораев. Лунарь, ставший своим. На этом ядре рота и держалась.

К могилам я сходил один раз. Постоял. Дощечки, звездочки, где фамилия, где просто «неизвестный боец». Постоял, помолчал и пошел к живым: живым я был нужнее, а мертвым от меня ничего не требовалось, кроме памяти. Память была при мне.

Дни потекли по нехитрому распорядку затишья. Баня, стирка, штопка, сон. Я сидел над бумагами: представления, похоронки, привычная мука над словами для чужих семей. Федька развернулся вовсю — раздобыл где-то левой муки, и по хатам запахло настоящим хлебом, от которого мужики шалели, как от праздника. Лунарь притащил полмешка немецких консервов: «Нашел, командир. Честно нашел, ничье было». Я сделал вид, что поверил. Консервы были кстати, а откуда взялись нормальный командир не спрашивает — точно не у своих, и ладно.

Колька, Гацоев и Гурьев вбивали в пополнение то, что старая рота оплатила кровью: как ходить, как не подставляться, как остаться живым. Колька орал на новичков так, что стекла звенели. Я в его годы орал точно так же, но мат был поинтересней.

По вечерам я чистил винтовку Журавлёва. Стрелками нас доукомплектовали, но у них свой инвентарь есть. Свою старую «Мосинку» я сдал в арсеналы, а эту решил оставить себе — прошлая оптика регулярно пригождалась в совсем не снайперских условиях, значит и этой занятие найдется.

А на третий день затишья случилась история с гармошкой.

Один боец из пополнения разжился трофейной губной гармошкой и очень ею дорожил: наловчился выводить нехитрые мелодии, и по вечерам у печки его гармошка стала привычным звуком. И вдруг хватился — нет гармошки. Перерыл все — нет. И, не подумав, первым делом зыркнул на Лунаря.

И все зыркнули. Разом, не сговариваясь, вся хата повернула головы к форточнику — автоматически, как поворачиваются к тому, у кого прошлое написано на лбу. Вор. Кто ж еще.

Лунарь эти взгляды поймал. Он сидел в углу, чинил что-то, и по лицу было видно: он понял все — и понял давно, еще до того, как это случилось, что рано или поздно случится. Гармошку он не брал, это я знал наверняка: правило «у своих не тащи» форточник усвоил намертво. Только вот доказать, что не брал, нельзя. На воре виснет любая пропажа, и чем горячее оправдываешься, тем виноватее выглядишь.

Он и не стал оправдываться. Скривился — не обиженно, а устало, как кривятся на знакомую до оскомины несправедливость — отложил шитье, поднялся и молча пошел искать вместе со всеми. Других способов доказать невиновность у вора нет: найдется пропажа — снимется подозрение.

Гармошка нашлась быстро. И нашел ее сам растяпа — в собственном вещмешке, на дне, под запасными портянками. Сам сунул накануне, чтоб не потерять, и забыл. Вытащил, покраснел и стоял с ней дурак дураком.

Извиняться на фронте не особо принято, и никто не извинился. Но неловкость повисла густая. Лунарь молча вернулся в угол к шитью с таким видом, будто ничего не было.

Вот тут я и вмешался. Без морали — спокойно, но на всю хату:

— Значит, так. Чтоб в роте больше никто ничего не терял. Нехорошо это — барахло свое по вещмешкам рассовывать, а потом честного, исправившегося товарища Лунаря подставлять. Товарищ Лунарь свой долг перед Родиной кровью искупил, медаль имеет, и в нашей роте он не вор, а боец, каких поискать. Ясно?

— Ясно, товарищ капитан, — вразнобой отозвались бойцы, и кое-кто из зыркавших отвел глаза.

— То-то же.

С того дня его перестали сторониться. Стали звать в общий круг у печки, делиться махоркой, просить рассказать что-нибудь из прошлой жизни. И Лунарь, польщенный, рассказывал — про побеги, про гастроли, про сейфы — привирая ровно настолько, насколько положено артисту. А когда его спросили, чего он-то хочет после войны, пожал плечами: человек его ремесла наперед не загадывает, привычка. Потом подумал и обронил негромко, будто сам себе не веря: может, и завяжет. Раз уж кровью все смыл и в роте его человеком считают — глядишь, и на гражданке выйдет по-людски, впервые в жизни. Все сделали вид, что не расслышали. Чтоб не спугнуть.

Прицел Грубера гулял по роте и соседям. Точнее, гулял Лунарь, а прицел красиво висел у него на шее. Реклама. Трофей лично заработанный, поэтому я вору развлекаться не мешал.

Рота моя в целом живет богато. Не салаги, конечно, но любой с двумя-тремя вылазками за плечами как правило в вещмешке чего-то имеет. Торговля идет в масштабах полка, подозрительно позвякивающие мужики ходят друг к дружке в гости, многое просаживается в азартные игры — в том числе Лунарю, с которым у нас простой рабоче-крестьянский люд играть не сядет, поэтому он охотится на соседей.

Вот и сегодня к нам пришел купец из далеких земель. Забогатевший и скучающий Лунарь на сегодняшний день успел плотно обрасти имуществом, которое аккуратно записывает в журнал, а торгует с «витрины», которую с попустительства начальства соорудил на вежливом удалении от плаца.

Витрину я смотрел, и на правах единственного здесь человека, успевшего пожить в развитом капитализме, счел интересной. В ящичках, местами под аккуратно порезанным стеклом, лежали часы наручные и карманные, зажигалки на любой вкус, бритвы одиночками и в составе бритвенных комплектов с помазками и зеркалами, портсигары из стали и серебра, шесть губных гармошек — одну Лунарь оценил как «концертную», а Колька это подтвердил — фонари, фляжки, ножи, бляхи и даже аккордеон, на котором у нас пока никто играть не умеет, поэтому вор держит его «для солидности заведения».