Кавказ

Вечером, когда я сдал Федьке испачканную асом форму и получил новую, комбат личным решением распорядился нанизать голову на кол и поставить на плацу. Прибили дощечку: «Прославленный снайпер Грубер». Пусть стоит. Пусть все ходят мимо и смотрят.

Ночью я спал так крепко, как не спал уже давно, р наутро вышел на плац и остановился: рота за ночь поработала над трофеем. В зубах у мертвого немца торчал окурок — лихо, набок, как у блатного. Сверху к голове были приделаны корявые деревянные рога. Кто-то пририсовал немцу углем монокль и закрученные усы. Кто-то повесил на кол снятую с него награду — вверх ногами. Молодой салажонок, вчера бледневший при одном имени Грубера, стоял у кола гоголем и пересказывал новичкам, как «наш капитан этого фрица чуть не голыми руками», умудряясь переврать вообще всё. Новички слушали, разинув рты, и не боялись. Бояться клоуна с окурком в зубах невозможно.

А на дощечке, ниже официального «Прославленный снайпер Грубер», теснились надписи, сделанные за ночь разными руками, вкривь и вкось.

«Сквозь стены не вижу — подтверждено», — выведено первым, крупно.

«141-й не засчитан», — приписал кто-то знающий, помнивший про его зарубки.

«Эдельвейс завял».

«Досмотрелся, ас».

И еще, помельче, у самого низа: «Продам Груберовский прицел. Дорого. Спросить Лунаря».

Я стоял, смотрел на это художество, и что-то внутри отпускало. Вокруг кола толпились бойцы и ржали. Тыкали пальцами, зачитывали надписи вслух, добавляли новые, гоготали над рогами и прикидывали, что в понимании Лунаря «дорого». Того ужаса, что месяцами гнул их к земле, не осталось и следа. Миф умер не от моего ножа. Ножом я убил человека. А жупел добили насмешкой — вот тут, на плацу, под хохот роты.

Гацоев подошел, встал рядом.

— Отпустило? — спросил тихо.

— Отпустило. Все, Тембол. Кончился Грубер.

— Кончился, — согласился он, помолчал и добавил. — Ахсар одобрил.

Я кивнул — им, горцам, виднее кто чего одобрил.

Через три дня голова снайпера превратилась в привычный элемент ландшафта, и его закопали в общей могиле с другими немцами, которых успели набить за эти дни. Боевой дух роты был прекрасен, ребята стояли вокруг и смеялись. Живые.

Через день полк снова двинулся вперед, за откатывающимся немцем, и мы пошли со всеми — поредевшие, уставшие, с винтовкой Журавлева. Над колонной снова зазвучали беззлобные подначки — смех, который умолк было на все те дни, пока над нами висел невидимый стрелок. Мужики шли и зубоскалили.

Дышалось легче.