Страница 9 из 32
Глава 3
Находка
Та ночь ничем не отличалась от других. Ася шла на смену в кофейню привычным маршрутом — через дворы. Она любила этот путь. Здесь, среди старых пятиэтажек с облупившейся штукатуркой и проржавевшими водосточными трубами, город казался почти уютным. Не было снующих туда-сюда людей в деловых костюмах, не было сигналящих машин и рекламных щитов, которые кричали о том, чего у тебя нет. Только тишина, только редкие фонари, светящие через один, только шуршание опавших листьев под ногами.
Ася любила эти пятнадцать минут пути от дома до кофейни. Они принадлежали только ей. В кофейне она была уборщицей, в клинике — помощницей, в больнице — дочерью пациента. А здесь, на пустынных ночных улицах, она была просто собой. Уставшей, замёрзшей, но живой.
Она шла медленно, потому что спешить было некуда — смена начиналась в одиннадцать, а сейчас было без пятнадцати. У неё была даже маленькая роскошь: зайти во дворы и постоять пару минут у старого тополя, который рос здесь, наверное, лет пятьдесят. Ася гладила шершавую кору и думала о том, что дерево старше её. Оно видело этот город до того, как она родилась. Оно переживёт и её, и её отца, и всех, кого она знает. Было в этом что-то успокаивающее — мысль о том, что мир больше тебя и продолжит существовать, даже когда тебя не станет.
Она уже проходила мимо мусорных контейнеров — ржавых, покосившихся, с облупившейся зелёной краской, — когда услышала писк.
Сначала она подумала, что показалось. Ветер, скрип несмазанной двери в подъезде, крысы — мало ли звуков в ночном дворе. Но звук повторился — тонкий, жалобный, похожий на скрип несмазанной двери, только живой. Очень живой и очень испуганный.
Ася остановилась. Прислушалась.
Тишина. Только ветер шуршит листьями да где-то далеко лает собака.
А потом снова писк — уже громче, отчаяннее.
Он доносился из кучи мусора возле контейнера. Это была обычная городская свалка — старые пакеты с гниющими овощами, газеты, сломанная пластиковая табуретка, чей-то старый ботинок. Место, куда нормальные люди старались не смотреть, не вдыхать, не замечать. Место, где заканчивается забота и начинается забвение.
Ася подошла ближе, присела на корточки. Свет от фонаря почти не попадал сюда — двор освещался скупо, экономили, наверное. Она достала телефон, включила фонарик.
Белый свет выхватил из темноты маленькое тельце.
Он лежал на боку, мокрый, грязный, присыпанный листьями и какими-то бумажными обрывками. Размером с её ладонь — может быть, чуть больше. Глаза ещё не открылись — значит, ему было не больше недели, а то и меньше. Шерсть — серая, мокрая от грязи и дождя. Одна задняя лапка была неестественно вывернута, под неестественным углом, как сломанная кукольная ножка.
Всё тельце мелко дрожало.
Это был щенок. Дворняга, судя по всему — не породистый, не дорогой, не нужный никому. Тот, кого выкинули, как ненужную вещь. Как старую табуретку, как рваный ботинок, как газеты с вчерашними новостями.
Он не пищал больше. Он просто лежал и тяжело дышал — часто, поверхностно, как будто каждый вдох давался ему с трудом. Его маленький бок вздымался и опускался, и Ася видела, как быстро бьётся сердце под тонкой кожей.
Ася замерла.
Внутри включился тот самый внутренний голос, который всегда включается в такие моменты. Голос, который щёлкает цифрами, просчитывает варианты, напоминает о реальности:
'Времени нет. Через пятнадцать минут смена. Если опоздаешь, Лена снизит оплату — она уже предупреждала.
Денег нет. В кошельке двести рублей на хлеб и молоко. Завтра нужно покупать отцу лекарства — рецепт выписали новый, антибиотики, дорогие.
Отец в больнице. Операция через пять дней, нужны сотни тысяч. Ты не спала двое суток. Ты вообще забыла, когда в последний раз нормально ела.
У тебя нет ничего — ни сил, ни ресурсов, ни права на жалость. Ты не можешь спасать всех. Ты даже себя спасти не можешь'.
Голос был прав. Он всегда был прав.
И этот щенок умирал. Он почти умер. Его глаза не откроются больше никогда, если ей не придёт в голову сумасшедшая мысль его спасти.
Ася зажмурилась. Сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
Она должна была идти дальше. Должна была повернуться, уйти, забыть. Это был единственный разумный поступок.
Но разум и Ася в последнее время расходились во мнениях.
Она не помнила, как приняла решение. Просто вдруг её руки уже снимали куртку — ту самую, старую, школьную, с дырочками на рукавах, которую она берегла, потому что другой не было. Она наклонилась, осторожно, боясь сделать больно, подняла щенка. Он был таким лёгким, что казался пустым. Таким холодным, что у неё самой заледенели пальцы.
Она завернула его в куртку, оставив снаружи только мордочку с закрытыми глазами, и прижала к груди. Сквозь ткань она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, слабо, но ещё бьётся.
— Держись, — прошептала она. — Держись, маленький. Только не умирай, пожалуйста. Не смей умирать. Мы с тобой справимся. Я тебя не брошу.
Щенок, словно услышав её голос, слабо заскулил. Или ей просто показалось.
Она бежала. Не помнила, как. Она бежала через дворы, мимо спящих домов, мимо редких прохожих, которые оглядывались на девушку в растоптанных кроссовках и футболке — потому что куртку она отдала щенку. Футболка была тонкой, осенний ветер пронизывал до костей, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только маленькое дрожащее тельце у своей груди.
Бежала мимо гаражей, мимо детской площадки с ржавыми качелями, мимо лавки, на которой летом сидели старушки. Сейчас лавка была пуста. Город спал.
Она бежала и думала только об одном: успеть. Успеть до того, как его маленькое сердце остановится.
Клиника Бориса Ильича была закрыта.
Конечно, закрыта. Половина двенадцатого ночи. Железная дверь с вывеской «Доктор Борис» была заперта на два замка, в окнах — темно, даже дежурного света нет.
Ася колотила в дверь. Сначала вежливо — кулаком. Потом сильнее — уже всей ладонью. Потом отчаяние взяло верх, и она начала стучать ногой, кричать:
— Борис Ильич! Борис Ильич, откройте! Пожалуйста! Он умирает! Откройте!
Стекло в двери дребезжало. Где-то внутри, наверное, залаяла собака — может быть, та самая овчарка, которой Ася ставила капельницу на днях. Ася колотила и колотила, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, — не от боли, от бессилия.
Она не знала, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, вечность.
Дверь открылась.