Страница 10 из 32
Борис Ильич стоял на пороге в старом махровом халате, поверх которого наскоро накинул медицинский фартук. Его седая щетина торчала в разные стороны, волосы спутались, глаза были заспанные и злые. Он щурился от света уличного фонаря и выглядел так, будто только что вернулся с того света.
— Ты что, с ума сошла? — рявкнул он. — Час ночи! Люди спят!
— Пожалуйста, — Ася протянула руки, разворачивая куртку. Щенок лежал на ткани, бледный, почти белый, и не двигался. — Он умирает. Я не знала, куда ещё. Я никого не знаю. Только вас.
Борис Ильич посмотрел на щенка. Помолчал. Потом перевёл взгляд на Асю — на её растрёпанные волосы, на мокрую футболку, на дрожащие губы.
— Заходи, — сказал он коротко и посторонился, пропуская её внутрь. — И дверь закрой. Сквозняк.
Он провёл её в операционную — маленькую комнату, где всегда пахло антисептиком и чем-то ещё, неуловимым, похожим на надежду. Включил яркий свет — лампу над операционным столом, от которой глазам стало больно. Надел очки.
— На стол, — скомандовал он.
Ася положила щенка на стерильную пелёнку. Он был таким крошечным, что почти терялся на белом фоне. Борис Ильич склонился над ним, начал осмотр.
Он работал молча. Ощупывал каждую косточку — осторожно, профессионально, но быстро. Слушал дыхание — приложил ухо к маленькой груди, замер. Заглядывал в веки — приоткрыл их пальцами, посмотрел на цвет слизистых. Проверил рефлексы — нажал на подушечки лап, посмотрел, дёргает ли щенок лапками.
Ася стояла рядом, затаив дыхание. Она боялась дышать, боялась пошевелиться, боялась, что её присутствие помешает.
Наконец Борис Ильич выпрямился, снял очки, протёр их краем халата.
— Неврология, — сказал он. Голос был усталым, но ровным — не тем траурным голосом, которым сообщают плохие новости, а тем деловым, которым обсуждают диагноз. — Черепно-мозговая, скорее всего. Удар при рождении или сразу после. Лапка — это следствие, неврологическое. Операция сложная, нужен нейрохирург. А я уже старый для таких подвигов.
— Но вы же можете? — спросила Ася. Голос дрожал, хотя она старалась этого не показывать.
— Могу. — Он надел очки обратно. — Но дорого, девочка. Очень дорого. Расходники, наркоз, оборудование. И шансов мало. Он слишком маленький, слишком слабый. Даже если прооперирую, может не выйти из наркоза. Сердце слабое.
— Какой шанс?
— Один к десяти. Может быть.
Ася посмотрела на щенка. Тот лежал неподвижно, только бок чуть заметно вздымался. Маленькое, почти невесомое тело, в котором ещё теплилась жизнь. Крошечная искра, которая вот-вот погаснет.
— Я отработаю, — сказала Ася. — Всю жизнь. Я буду мыть полы здесь бесплатно, сколько скажете. Я буду работать за еду. Только спасите его. Он же маленький, он ничего не сделал никому плохого. Его выбросили, понимаете? Выбросили, как мусор. А он жить хочет. Я вижу, как он борется.
Борис Ильич смотрел на неё. Долго. Так же, как тогда, в первый день, когда она пришла устраиваться на работу. Смотрел не на щенка — на неё.
— Ты всегда такая? — спросил он тихо.
— Какая?
— Упрямая. Ты хоть понимаешь, что это может быть бесполезно? Что мы можем потратить ночь, деньги, силы — и он всё равно умрёт?
— Понимаю.
— И ты всё равно просишь?
— Прошу.
Он покачал головой. Потом усмехнулся — невесело, но и не зло.
— Ладно, — сказал он. — Иди чайник поставь. Будем ночевать.
Операция длилась четыре часа.
Четыре часа — это двести сорок минут. Четырнадцать тысяч четыреста секунд.
Ася сидела в углу операционной, прижав колени к груди, и смотрела, как старые руки Бориса Ильича делают то, что казалось невозможным. Она видела, как он вскрывает крошечный череп, как работает микроскопом, который казался слишком большим для такого маленького пациента. Видела, как он перевязывает сосуды, тонкие, как нити. Видела, как капает пот со лба, и он вытирает его плечом, потому что руки заняты.
Он работал молча. Только иногда бросал короткие команды:
— Свет.
— Салфетку.
— Ещё раз пульс.
Ася подавала ему инструменты, салфетки. Она не думала о том, что делает. Её руки работали сами, на автомате — всё, чему научилась в колледже и в клинике за эти дни.
Тишину нарушал только писк кардиомонитора — редкий, слабый, но ровный. Щенок был жив.
В какой-то момент, часа через два, Борис Ильич прервался — разогнул спину, поморщился.
— Старость, — сказал он. — Раньше я мог по восемь часов стоять. А теперь спина болит через два.
— Может, передохнём? — предложила Ася.
— Нельзя, — он покачал головой. — У него кровотечение внутричерепное. Если сейчас остановиться — не выживет. Так что терпим.
Он продолжил. Ася смотрела на его руки — крупные, с узловатыми пальцами, с артритными утолщениями на суставах. Но как же они работали! Точно, ювелирно, как у лучшего часовщика в мире. Эти руки не дрожали, не ошибались. Они знали, что делают.
Когда всё закончилось, Борис Ильич снял перчатки, вытер пот со лба — на этот раз рукавом халата — и сказал:
— Жить будет. Если переживёт ночь.
— А лапка? — спросила Ася.
— Лапка — не знаю. Нужен массаж, уколы, капельницы. Каждые два часа. Если через месяц не начнёт наступать — значит, навсегда останется подволакивать. Но жить сможет. Бегать, играть — да. Только хромать будет.
— Он будет жить, — твёрдо сказала Ася. — Я сделаю всё, чтобы он жил.
Борис Ильич посмотрел на неё. Устало, но с каким-то новым выражением — может быть, уважением.
— Знаешь, — сказал он. — Из тебя выйдет хороший врач. Не потому, что ты умеешь ставить капельницы. А потому, что ты не сдаёшься. Даже когда все шансы против.
— Это не профессия, — ответила Ася. — Это характер.
— Одно без другого не живёт.
Щенка устроили в коробке на старом диване в подсобке.
Коробку принёс Борис Ильич — из-под лекарств, большую, с высокими бортами, чтобы щенок не выпал, если вдруг начнёт ползать. На дно он постелил старую фланелевую пелёнку — мягкую, тёплую, пахнущую стиральным порошком и чем-то ещё, неуловимо домашним.
Ася сидела рядом, опустив руку внутрь, чтобы он чувствовал её тепло. Щенок был такой маленький, что помещался на её ладони. Он дышал. Пока просто дышал — ровно, спокойно, как будто понимал, что теперь он в безопасности.
Борис Ильич составил график кормлений и уколов, написал на листке бумаги, повесил на стену.