Специалист по чудесам

Глава 7

Я делаю это ради себя

Операция отца была назначена на пятницу, на утро. До неё оставалось два дня, и эти дни тянулись медленнее, чем все предыдущие недели вместе взятые. Ася жила в каком-то странном, полусонном состоянии — между надеждой и страхом, между верой и отчаянием. Она делала свою работу — мыла полы в клинике, кормила Шанса, делала уколы Клаве, заполняла карточки. Но всё это происходило как будто не с ней, а с кем-то другим, кто жил её жизнью, пока она сама замерла в ожидании.

Борис Ильич, заметив её состояние, старался загружать работой побольше. Он давал ей самые сложные задания, заставлял перепроверять анализы, пересчитывать лекарства, даже помогал готовить операционную к плановым операциям на животных — хотя раньше делал это сам.

— Занятому человеку некогда бояться, — сказал он, когда Ася в очередной раз застыла посреди комнаты, уставившись в одну точку. — Работай, девочка. Работа лечит.

— От чего? — спросила Ася.

— От всего. От страха, от тоски, от глупых мыслей. А особенно — от ожидания. Ожидание — это яд. Оно разъедает изнутри. Лучшее лекарство от ожидания — занятые руки.

Ася слушалась. Она работала до изнеможения, до боли в спине, до онемения пальцев. Она мыла полы три раза в день — даже там, где они были чистыми. Она перебирала лекарства в подсобке, раскладывая их по алфавиту и по срокам годности. Она делала массаж Шансу по три раза в день вместо двух. Она даже умудрилась починить сломавшийся стул в приёмной — нашла молоток и гвозди в ящике Бориса Ильича и с остервенением заколотила шатающуюся ножку.

— Ты мой стул не сломай, — сказал Борис Ильич, наблюдая за ней из кабинета. — Он старый, но верный. Как пёс.

— Ваш стул вернее, чем некоторые люди, — ответила Ася, забивая последний гвоздь.

Борис Ильич усмехнулся и ничего не сказал. Он понимал, что сейчас любые слова будут лишними.

Шанс, чувствуя её состояние, тоже изменился. Он стал тише, спокойнее, почти не скулил — как будто понимал, что сейчас не время для капризов. Он спал у её ног, когда она работала, и просыпался, только когда она вставала. Он смотрел на неё своими карими глазами с таким выражением, будто хотел сказать: «Я с тобой. Ты не одна».

Ася часто разговаривала с ним — о том, что боится, о том, что надеется, о том, что не знает, как жить дальше, если операция пройдёт неудачно. Шанс слушал, склонив голову набок, и иногда лизал её руку. Его язык был шершавым и тёплым, и это прикосновение было единственным, что возвращало её в реальность, когда мысли начинали уходить в темноту.

— Ты знаешь, — говорила она, гладя его по голове. — Я иногда думаю, что собаки — это ангелы. Только без крыльев. И с хвостами.

Шанс вилял хвостом, соглашаясь.

— А ты — мой самый маленький ангел, — шептала она. — Ты спас меня. Ещё до того, как понял, что мне нужна помощь. Ты просто был рядом. И этого оказалось достаточно.

Она не знала, что через несколько недель эти слова обернутся другой стороной. Что Шанс спасёт её не только душой, но и телом. Что её собственные слова окажутся пророческими.

Но сейчас она просто сидела на полу подсобки, обнимала тёплое щенячье тело и ждала.

Максим приходил каждый день. Он больше не сидел в углу с кофе — он был сосредоточен, собран, почти суров. Они с Борисом Ильичом подолгу говорили в кабинете, и Ася слышала сквозь закрытую дверь обрывки фраз: «документы», «подпись», «сроки», «областная». Голоса были тихими, но Ася научилась различать интонации. Борис Ильич говорил спокойно, размеренно, как человек, который привык к бюрократическим проволочкам. Максим — отрывисто, резко, как человек, который привык добиваться своего и не терпел препятствий.

— Я не понимаю, — спросила Ася однажды, когда Максим вышел из кабинета и направился к выходу. — Почему ты это делаешь? Ты меня даже не знаешь. Ты ничего мне не должен.

Максим остановился, повернулся к ней. В его глазах была усталость, но не та, привычная, от недосыпа — другая, глубокая, какая бывает у людей, которые слишком много думают о том, что не могут изменить.

— Ты права, — сказал он. — Я тебе ничего не должен. И ты мне ничего не должна. Но я смотрю на тебя и вижу себя.

— Себя? — не поняла Ася.

— Себя, — повторил он. — Когда я был студентом, у моего отца была такая же ситуация. Только он умер. Потому что не нашлось человека, который бы помог. Потому что врачи развели руками. Потому что мама не знала, куда бежать.

Ася замерла. Он никогда не рассказывал об этом так подробно.

— Я тогда ничего не мог сделать, — продолжил Максим. — Я был мальчишкой, который умел только плакать и злиться. А теперь я — врач. У меня есть связи, имя, возможности. И я смотрю на тебя и думаю: если я сейчас пройду мимо, чем я буду отличаться от тех врачей, которые дали моему отцу умереть?

Он помолчал, провёл рукой по лицу.

— Так что не благодари. Я делаю это не ради тебя. Я делаю это ради себя. Чтобы спать спокойно.

Он вышел, оставив Асю смотреть на закрытую дверь. Шанс тихо заскулил, и Ася машинально погладила его, но мысли её были далеко — там, где умирал отец Максима, а маленький мальчик не мог ничего изменить.

«Мы все носим в себе свои войны, — подумала она. — Просто у кого-то шрамы видны, а у кого-то — нет».

На следующий день, когда Ася пришла в больницу, отца уже перевезли. В областной больнице его встретили по-другому — не как очередного пациента, а как человека, на которого есть план. Ему сразу сделали все необходимые анализы, провели МРТ, взяли кровь.

— Вы дочь Петрова? — спросила медсестра, молодая женщина с усталым, но добрым лицом. — Вашего отца сегодня оперирует профессор Самойлов. Лучший в области. Вам повезло.

Ася не знала, везение это или Максим. Скорее всего, второе.

— А Максим… — начала она. — Доктор Максим будет ассистировать?

— Будет, — кивнула медсестра. — Он сам настоял. Сказал, что это его пациент. Он будет стоять рядом с профессором всю операцию.

Ася почувствовала, как к горлу подступает ком. Она никогда не просила Максима об этом. Никогда не говорила ему, как это важно. Он сам решил. Сам взял на себя ответственность.

— С ним всё будет в порядке? — спросила она, хотя знала, что медсестра не может ей этого ответить.

— Доктор Максим — лучший ассистент, который у нас есть, — ответила медсестра. — Если кто и может помочь профессору, то только он.

Ася кивнула, не в силах говорить. Она зашла к отцу — он был бледен, но спокоен. Лежал на койке, смотрел в потолок.

— Ну что, дочка, — сказал он слабым голосом. — Завтра главный день.