Страница 20 из 32
Шанс поднял голову, понюхал воздух, узнал запах (Максим уже был своим, не чужим), и снова уткнулся носом в колени Асе.
Они молчали.
Минуту. Две. Пять.
Тишина была густой, плотной, как сироп. Ася слышала, как дышит Шанс, как потрескивает сигарета, как где-то далеко лает собака. Она чувствовала присутствие Максима — спокойное, устойчивое, как каменная стена. Тёплое, несмотря на холодный вечер. Рядом с ним, почему-то, дышать было легче.
Максим не смотрел на неё. Он смотрел куда-то в стену напротив — старый кирпич, потрескавшуюся штукатурку, пятна сырости. В этом его молчании не было равнодушия. Было уважение — он давал ей время, давал право самой решить, говорить или нет.
И Ася вдруг поняла, что если она не скажет сейчас, то лопнет. Просто разлетится на мелкие кусочки, как стекло, в которое бросили камень. И никто не сможет собрать её обратно.
— Отцу нужна операция, — сказала она. Голос был чужим, хриплым, срывающимся на каждом слове. — Триста двадцать тысяч. Я должна оплатить через три дня. У меня нет денег. Вообще нет. Совсем. Ни копейки.
Максим не перебивал. Не задавал вопросов. Просто сидел и курил, и его молчание было лучшим ответом, который она могла получить.
— Я работаю на двух работах, — сказала она, и слова лились сами собой, как вода из прорванной трубы. — Сплю по три часа в сутки. Иногда меньше. Продала всё, что можно продать. У меня даже куртки нормальной нет. Ничего нет. Ни денег, ни вещей, ни будущего.
Она усмехнулась горько, сама над собой.
— Я этого пса нашла в мусорке, потому что у меня сердце не выдержало. Я не могла пройти мимо. Не могла, понимаешь? А теперь он сидит у меня на коленях, и я не знаю, как кормить его завтра. И отца не знаю, как спасти.
Она замолчала. Голос сорвался, и дальше говорить было трудно — в горле стоял ком, который мешал дышать, мешал говорить, мешал быть сильной. Она прижалась щекой к тёплой шерсти Шанса, и слезы — нет, не слезы, просто какая-то влага — навернулись на глаза.
— Мать ушла, когда мне было пятнадцать, — продолжила она, но теперь голос был тише, почти шёпотом. — Не выдержала. Сказала, что не хочет жить в нищете. И уехала с каким-то командировочным. Отец остался один. Он работал таксистом, чтобы я могла учиться. А теперь он лежит, и я даже не знаю, кто его сбил. Виновник скрылся. И никто не ищет. Никому до нас нет дела.
Она замолчала. Слёз всё ещё не было — странно, потому что внутри всё плакало. Где-то глубоко, в самом сердце, рыдала маленькая девочка, которая не понимала, почему мир такой жестокий. Но Ася, взрослая Ася, сидела с сухими глазами и смотрела на свои руки, на которых была кровь — нет, не кровь, просто грязь, просто усталость, просто жизнь.
Максим докурил сигарету, придавил её о кирпичную стену. Молчал долго — так долго, что Ася уже подумала, что он не ответит. Что встанет и уйдёт, как все.
Но он не ушёл.
— Знаешь, почему я прихожу сюда? — сказал он наконец. Голос был тихим, ровным, без тени жалости. Только усталость и что-то ещё — может быть, понимание. — Не к Борису даже, а вообще сюда, в этот двор.
Ася молчала. Она не знала, зачем он это говорит, но не перебивала.
— В моей больнице я чувствую себя Богом, который опоздал на смену, — продолжил он. — Приходит человек, умирает, а я ничего не могу сделать. Или могу, но поздно. Или могу, но цена слишком высока. И каждый раз я задаю себе один и тот же вопрос: зачем я вообще этим занимаюсь? Зачем я режу людей, если кто-то из них всё равно умрёт?
Он замолчал, глядя куда-то в стену. Ася смотрела на его профиль — чёткий, жёсткий, с острыми линиями. В полумраке он казался старше. И уставшим. И очень одиноким.
— А здесь, — он кивнул в сторону клиники, — здесь я просто врач. Животные не спрашивают, сколько это стоит. Они не требуют гарантий. Они не винят тебя, если что-то пошло не так. Они просто живут или умирают. И когда они выживают — это похоже на чудо. Настоящее, не купленное, не вымоленное. Просто чудо.
Он повернулся к ней. Впервые за всё время их знакомства его глаза были не усталыми, а живыми — тёплыми, почти домашними. В них не было цинизма, не было той брони, которую он носил каждый день. Была просто боль. Такая же, как у неё.
— Ты спасла этого пса, — сказал он, кивнув на Шанса. — Он был почти мёртв, когда ты его принесла. У него были шансы один к десяти. Один к десяти, Ася. Понимаешь? Я бы не взялся за такую операцию. Борис — старый дурак, он взялся. И пёс выжил. Потому что ты не прошла мимо. Потому что ты поверила.
— Это не поможет отцу, — прошептала Ася.
— Поможет, — твёрдо сказал Максим. — Я что-нибудь придумаю.
— Не надо, — Ася покачала головой, чувствуя, как внутри поднимается отчаяние. — Не надо меня жалеть. Я не прошу помощи. Я просто…
— Ты не просишь, — перебил он. — Я сам предлагаю. Есть разница.
Он встал, отряхнул джинсы. Движения были уставшими, но решительными.
— Завтра же займусь, — сказал он. — Есть у меня один человек в департаменте здравоохранения. И заведующий травматологией — старый друг. Я позвоню. Я всё сделаю.
— Максим…
— Не благодари, — он поднял руку, останавливая её. — Я ещё ничего не сделал. И потом — я это делаю не только для тебя. Я это делаю для себя. Чтобы вспомнить, зачем я вообще врач.
Он шагнул к выходу, но на пороге остановился. Обернулся.
— Ася, — сказал он.
— Что?
— Держись. Ещё немного осталось.
И вышел.
На следующий день Максим сдержал слово.
Он пришёл в клинику не один, а с пожилым мужчиной в очках и старомодном костюме, который смотрел на всё вокруг с выражением вежливого недоумения.
— Это Борис Семёнович, заведующий травматологией, — представил его Максим. — Мой начальник.
Ася, которая в тот момент мыла пол в приёмной, выпрямилась и уставилась на них. Шанс, спавший в своей коробке, проснулся и насторожился.
Борис Семёнович оказался человеком немногословным. Он оглядел клинику, кивнул Борису Ильичу, который вышел из операционной, и сказал:
— Максим мне всё рассказал. Про отца, про операцию. Ситуация сложная, но не безнадёжная.
— Я не понимаю, — растерянно сказала Ася. — При чём здесь вы?
— При том, девочка, что я решаю, кому из пациентов положена квота на высокотехнологичную медицинскую помощь, — ответил Борис Семёнович. — Ваш отец подходит по всем критериям. Травма позвоночника, угроза инвалидности, отсутствие виновника. Формально квоту нужно оформлять три месяца. Неформально…
Он посмотрел на Максима. Тот стоял у стены, скрестив руки, и смотрел в пол.